Греция - Костас Уранис

масса Варасовы. Ветры в этих местах дуют часто и сильно, поэтому спуск на берег зачастую опасен. И тем не менее именно это пустынное и бесплодное место выбрали в качестве «главы железных дорог Северной Греции»!

Небольшой поезд, тот самый, который открыл линию в годы Трикуписа[67], катится, сотрясаясь, по засушливой местности, единственную растительность на которой составляют редкие кустарники да заросли на серебрящихся на солнце болотах. Деревня Эвинохори задерживает на минуту мой взгляд на своих хижинах, построенных целиком из почерневшей на солнце соломы. Затем появляется Фидарис – широкое русло с белыми камешками, по которому ползут несколько лент зелено-голубой воды. Затем – ничего больше, кроме беспредельного пространства неглубокой мутной и неподвижной воды, наполняющей душу меланхолией, но вместе с тем странным очарованием. Это – лиман Месолонги, который воспел Паламас[68]…

Этот лиман – водная поверхность площадью в шестьдесят пять квадратных километров, производящая впечатление полного запустения. Кажется, будто воды какого-то доисторического потопа покрыли низкие равнины и с тех пор забывают отступить.

Среди этого затопления проступают кое-где крошечными островками одинокие стоящие на сваях плетенные из соломы хижины, ряды плотин, поставленных рыбаками, чтобы закрыть рыбу, и автотрасса длиной в пять километров, оканчивающая странным образом у открытого моря.

Смертельная неподвижность простирается на этой заболоченной поверхности, делая ее похожей на старое, потускневшее от времени зеркало. В силуэтах отдельных рыбаков, которые ловят рыбу, стоя по колено в воде, в том, как они выделяются над этой водной безбрежностью, есть нечто фантастическое. Иногда плот, как говорят здесь «приари»[69], медленно скользит, подталкиваемый то и дело лодочником с помощью длинного шеста, которым лодочник упирается в болотистое дно. Однако эти скудные следы жизни и геометрические фигуры, которые образуют летящие птицы, не в силах нарушить тишину и неподвижность этого затопления. Лиман остается водным саваном, на котором иногда вызывает морщины ветер.

Всего на несколько часов в день эта водная мертвенность обретает жизненный облик, обладающий поэзией, очарование которой забыть невозможно. Это видно в час, который всюду в других местах полон меланхолии, – в час заката. Тогда беспредельный лиман становится опаловым и чарующим. Косые лучи солнца, спускающегося к западным холмам огромным розово-оранжевым диском, наполняют восхитительными радужными переливами блестящую поверхность воды, на которой совершенно ясно отражаются далекая Варасова, холмы, маленькие острова и весь Месолонги. Это зрелище обладает великолепием, которому беспредельная и окончательная тишина вод придает нечто сверхмирское. Однако, когда солнце уже зашло и опускаются сумерки, все становится выцветшим и непостоянным, все снова принимает вид затопленное и запустения. Тогда кваканье бесчисленных лягушек в заболоченной пустыни, и запах тины придают ночам Месолонги далеко идущую проекцию разрушения мира…

Как случается почти со всеми знаменитыми местами, Месолонги не соответствует своей славе. Особенно разочаровывает первое впечатление. От того, что сделало это место знаменитым, не осталось ничего. Здесь желают увидеть дом, в котором жил и умер Байрон. Желают увидеть боевой и угрюмый город, нечто, что помогло бы воссоздать в воображении героический отчаянный Исход, составляющий самую прекрасную и самую чистую страницу нашей национальной Истории[70]. Однако видят здесь небольшой, чистый, современный маленький город, у которого, если бы не лиман, вообще не было бы ничего примечательного. Я хотел увидеть большой каменный прямоугольный дом, который дали для жилья Байрону. Мне показали только один угол на месте, где он был построен: вот и все. Я попросил, чтобы мне показали места боевых действий. Мне показали часть крепостной стены, построенной «при Оттоне», чтобы кое-как поддерживать убогую земляную возвышенность, и входившей в комплекс укреплений Месолонги, которые в течение года сдерживали армию Кютахи[71]. Всех «памятных предметов» того времени не хватает, чтобы заполнить прекрасный парк, который стал Мемориалом Героев: несколько старых пушек, несколько могил – вот и весь старый героический Месолонги. Ворота, которые называют «Воротами Исхода», построены позднее. В годы Революции в Месолонги не было ворот, потому что не было крепостных стен: для Исхода из города осажденным нужно было только перейти по наспех сооруженным деревянным мостам через ров, который отделял их от осаждающих. Я уже сказал, что с первого взгляды Месолонги разочаровывает. Однако, побродив по городу и познакомившись с ним, понимаешь, что Месолонги сохранил нечто более значительное, чем несколько остатков исторического прошлого: он сохранил живой саму атмосферу этого прошлого. Действительно, нигде больше, даже там, где оно сохранилось в камне и во мраморе, прошлое не живо так, как в Месолонги. Его улицы только носят имена борцов Революции, домики отдаленных кварталов столь же бедны, как и те, которые были разрушены взрывами пороховых складов, а каждый житель будет рассказывать вам об осаде и с гордостью и знанием дела показывать места боев. Торжества, которые устраивают ежегодно на островке Клисова на лимане, где горстка осажденных героически отразила три тысячи турок и арванитов, а также в монастыре Ай-Симиос в предгорьях Зигоса, где укрылись те, кому удалось прорвать кольцо осады, торжества эти подлинно народные: ими душа Месолонги чтит память своих героев и мучеников. За свою жизнь мне случалось побывать и здесь, и в других местах на многих торжествах патриотического характера. Никакие другие торжества не взволновали меня так, потому что нигде больше не было столько искренности и столько сознания святости, сколько увидел я на торжествах в Месолонги в ознаменование годовщины Исхода. Процессия, направившаяся на молебен в Мемориал Героев, где под земляной пирамидой собраны останки бойцов, была столь же проникновенная, как и крестный ход. Как и во время крестного хода по улицам носили картину с изображением Исхода. Народ шел медленно, молча, сосредоточенно. Когда процессия приблизилась к Мемориалу, внезапные выстрелы из сотен старинных ружей, грохот тромбонов и медных тарелок ночью близ до сих пор сохранившейся земляной насыпи дали мне на несколько мгновений ощущение Исхода осажденных. Казалось, что это были выстрелы осаждающих, которые встречали так тех, кто в отчаянной попытке старался прорваться через их ряды. Так я пережил в ту ночь вместе с жителями Месолонги великое и священное мгновение Борьбы и воспринял торжество как некое священнодействие. На другой день официальные гости видели флаги и триумфальные арки, слышали трубы, произносили речи, но им не представился случай, как мне, зреть великую драму, которая называется «Месолонги»…

Также, несмотря на то, что от пребывания в Месолонги Байрона не осталось никакого следа, тень его обитает здесь. И я без малейшего усилия представил себе, как молодой лорд, над которым смерть уже распростерла черную тень своих огромных крыльев, скачет верхом по нагим меланхолическим болотистым просторам здешних окрестностей,