Греция - Костас Уранис

Единственными признаками жизни в бухте были слабый свет, открывавший красноватое отверстие в темной массе башни, да стук подков по мощенному булыжником причалу одного из ожидавших нас мулов. Казалось, всякая связь с миром, из которого мы прибыли, внезапно оборвалась. Раздражающие шумы, еще более раздражающие заботы, телесная и душевная усталость от жизненной борьбы – все это легко и быстро пало в то мгновение к нашим ногам, словно мантия, которой позволяют соскользнуть с плеча. Мы чувствовали, как наша душа раскрывается навстречу великому спокойствию Святой Горы, словно ночной цветок, и вдыхали тишину, как вдыхают чистый воздух, выходя из закрытого прокуренного помещения…

На причале нас встретили монах и… сержант жандармерии. Первого вместе с мулами прислал встретить нас монастырь. Второй пришел сам, чтобы увидеть людей. Он находился там уже шестнадцать месяцев, забытый начальством, и наше прибытие в пустыню арсаны, где находился его пункт, составляло для него… знаменательный знак в его жизни.

Долговременное пребывание в месте покаяния и молитвы привело к утрате воинственного и резкого настроя, присущего представителям власти: его волосы и борода отросли, движения стали вялыми, походка бесшумной, тон голоса понизился настолько, что, если бы вышестоящие забыли о нем еще на какое-то время, жандарм тоже стал бы монахом.

Монах и жандарм помогли нам сесть на ожидавших нас мулов, и подъем к монастырю начался…

Уже наступила ночь

Мы поднимались по неровной, мощенной булыжником дороге, извивавшейся змеей по склону густо покрытого растительностью холма, непрестанно двигаясь среди разросшихся грядок. В темноте мы не различали ничего, кроме их тени: должно быть, они были покрыты цветущими полевыми травами, поскольку все время у нас было ощущение, будто мы прокладываем себе путь среди ароматов.

Мулы поднимались с трудом, то и дело поскальзываясь на гладких камнях дороги. При каждом их поскальзывании вспыхивали яркие искры, светившиеся какое-то мгновение микроскопическими молниями в темноте.

Молчание ночи было полно шороха листвы и музыкальных шепотов невидимых ручьев. Мы продвигались молча, очарованные сладостной весенней ночью и неземным спокойствием. Ветерок ласкал наши лица и освежал душу. Как-то на повороте мы разглядели внизу под ногами неопределенное сияние бескрайнего простора Эгейского моря, и наше возрастающее отдаление от моря, по которому мы приплыли, все более усиливало ощущение, что мы покинули мир. Природа, молчание и ночь принимали нас, обволакивая, в свое лоно, словно постоянно меняющихся людей: для нас не существовало в мире ничего больше, кроме крика ночной птицы, благоухания горной мелиссы, журчания вод и неожиданных прыжков зайца по грядкам.

Неожиданно в спокойствии ночи медленно зазвонили колокола. Их сладостные звуки разливались по склонам, наполняя молчание и темноту библейским чувством. Мы посмотрели вверх и увидели, как высоко, над густой листвой поблескивают спокойные огни монастыря Лавры. Его исполинская черная масса в темноте казалась еще темнее. Мы приближались…

Мулы стали двигаться бодрее, мы проехали у покрытой плющом стены, затем у большого железного креста на квадратном постаменте и, наконец, спешились на плитах наружного двора монастыря.

Сторожевые ворота, вопреки правилу Святой Горы, оставались широко открыты для нас, а перед ними нас встречали привратник, гостинник и несколько старцев – все черные торжественные силуэты с длинными белыми бородами. На метопе ворот светилась, словно монастырский герб, большая лампада…

Когда мы миновали ворота и оказались внутри бескрайнего пространства монастыря, нам показалось, будто мы вступили вдруг в иной мир – в мир теней и прошлого. В темноте мы смутно разглядели византийские купола, глубокие арки, покрытые плитами низкие кровли старых зданий, террасы и балконы, составлявшие традиционный поселок, погруженный в глубочайшее оцепенение. Кое-где в окнах светилось несколько огней, однако столь убогих, что они не отбрасывали даже малейшего отблеска в темноту. Два высоченных кипариса в центре огромного пространства монастыря походили на неподвижных черных стражей этого глубокого оцепенения.

Можно сказать, что незримых обитателей этого места связывал некий тяжкий нерасторжимый обет молчания, давящий всюду в атмосфере. Ни одного голоса, ни одного шороха не долетало до нашего слуха. Весь монастырь был словно заколдован.

Проходя далее, мы видели время от времени какую-нибудь совершенно черную тень, сидящую на каменном выступе, тень с очертаниями человека и неподвижностью статуи. Это были старые монахи, причастные оцепенению своего монастыря. При нашем приближении они даже не приподнимали склоненную к груди голову.

Вдруг раздался какой-то странный стук – деревянный, сухой и повелительный, отзывавшийся в тиши монастыря, словно падающий в колодец камень. Мы инстинктивно повернули голову в его направлении, но темнота не позволила нам увидеть ничего. Спустя немного времени стук раздался снова и через такой же промежуток времени повторился опять. Казалось, будто некое таинственное скрывающееся за двумя вековыми кипарисами существо развлекалось тем, что приводило нас в недоумение. Однако нет: повелительный стук был призывом. Один из сопровождавших нас монахов пояснил, что так созывало на молитву ручное било.

И действительно, вскоре мы увидели, что какие-то черные тени выходят из келий и арок и шествуют, отдельно друг от друга, в одном направлении – к центру двора, где возвышалась громада византийской церкви. Некоторые из этих теней мы встретили по дороге к гостевым покоям: ни одна из них не поздоровалась и не взглянула на нас. Они ступали, словно во сне, шагами, не производившими совершенно никакого отзвука на плитах, проходили мимо нас немые и неземные, словно призраки, и исчезали во мраке церкви, будто поглощаемые кем-то…

Поев в гостевых палатах, мы тоже отправились на службу. В церкви царила та же атмосфера оцепенения, в которую был погружен монастырь. И сама служба была какая-то странная. Казалось, будто ее совершали в глубинах римских катакомб первые христиане, боявшиеся, что их могут обнаружить. Пение псалмов не поднималось к сводам церкви, которые освещал только совсем бледный дрожащий свет нескольких небольших свечей. В этом спокойствии было что-то леденящее и кошмарное. Скорчившиеся на своих скамьях монахи смотрели вперед стеклянным взглядом и даже не шевелились. Длинные бороды покоились у них на груди. В скудном отблеске свечей их неподвижные силуэты почти не отличались от византийских настенных росписей, которые изображали святых. Когда какой-нибудь монах покидал свое место, 85 чтобы поправить наклонившуюся свечу или сделать что-то связанное со службой, его движения были движениями тени. И вся служба ограничивалась тем, что два монаха монотонно повторяли по слогам нескончаемые псалмы по подсказке третьего монаха с гневной физиономией Саваофа, который то и дело раздраженно переходил с большой книгой в руках от одного церковного аналоя к другому…

Во всем этом, возможно, было много