Греция - Костас Уранис

заполнял своим высочайшим коническим объемом горизонт. Его тяжелая тень омрачала море у подножья, тогда как сам он восторженно собирал весь свет угасавшего дня. Снег в его больших обрывистых ущельях розовел в лучах заката, его каменные бока блестели, как металл, а строго над головокружительной вершиной белела, словно диамант, церквушка Преображения, притягивавшая к себе во время грозы, словно магнит, все громы небесные.

Кораблик проплывал у склонов, густо покрытых зеленью, которая редко столь густа и столь разнообразна в других частях Греции. Растительность спускалась к самому морю, придавая зеленый цвет зеркалу вод и посылая нам с вечерним весенним ветерком бесчисленные сильные ароматы. Святая Гора покаяния и молитвы являла таким образом очарование и нежность, которыми обладают итальянские озера. Даже монастыри, которые мы видели рассеянными среди райской зелени побережья, казались огромными «Палас», предназначенными для тихого времяпровождения богатых и счастливых людей, а не монахов, отрекшихся от всех радостей жизни…

В мыслях моих возникло сравнение с пылающей пустыней Долины Царей в Египте, куда в пещеры и фараоновы гробницы уходили отшельники первых веков христианства, где не растут ни пальма, ни сухой терний, позволяющие глазу человеческому отдохнуть от ослепительного отблеска раскаленных песков. Это сравнение вызвало у меня ироническую улыбку по поводу легкости и идиллии афонского аскетизма. Однако, когда я подумал, что целью аскетизма является создание этой всецелостной безмятежности и тишины, которые позволяют душе человеческой услышать глас Божий, мне пришлось признать, что при сравнении святого Антония, ставшего основоположником суровой монашеской жизни в египетской пустыне, со святым Афанасием, избравшим местом аскетизма идиллическую природу Афона, последний оказывался значительно более мудрым.

«Важно, – размышлял я, – не стремление достичь Бога, но его результат». А где еще лучше и легче может успокоиться, поразмыслить о себе и раствориться, словно дым во вселенной, которая и есть Бог, душа человеческая, как не среди природы, исполненной мягкости и красоты? Пустыня, населенная цветами, ручьями и птицами, более пригодна для очищения и благовещения души, чем трагичная пустыня песков и лишений, принимавшая в лоно свое первых отшельников. Святой Франциск, беседовавший с птицами и деревьями среди радостной природы Ассизи, или Фра Анджелико[36], благоговейно писавший у своего монастырского окна нежных Богородиц, которых видел среди светлого спокойствия Фьезоле, приблизились к Богу больше, чем все скорбные аскеты, жившие, словно шакалы, в пустыне и страдавшие от греховных видений, которые, как они считали, являл им сатана, хотя это было ни что иное, как порождение их собственного воображения…

Солнце уже зашло, когда кораблик остановился у Дафны. С обрывистых заснеженных ущелий Афона дул теперь свежий и необычайно чистый ветер, который мы с наслаждением вдыхали. Поднявшись на капитанский мостик, мы рассматривали небольшую гавань монастырского града Святой Горы с ее немногочисленными красными кровлями, микроскопическое побережье с галькой и нескончаемые, полные буйной зелени склоны над ней. Запах желтых спалафров, заполнивших склоны, был столь сильным, что мы чувствовали во рту под нёбом вкус меда. Вся гора благоухала…

Мы не высадились вместе с другими пассажирами в Дафне. Капитан согласился доставить нас в монастырь Лавры, и таким образом мы смогли увидеть, как перед нашими глазами разворачивается великолепная лента берегов Афона с их крутыми красноватыми мысами, изорванными зимними бурями, с небольшими бухтами с мягкими очертаниями, распахивающимися, словно объятия, и с волнистыми склонами, заполненными каштановыми деревьями, спокойными маслинами, молитвенно стоящими кипарисами и душистыми спалафрами…

Огромная сторожевая башня, вершина Афона, надзирала за бескрайним горизонтом Эгейского моря, словно охраняя мир многовековых монастырей, которые являлись друг за другом в белом своем уединении, когда мы рассекали воды у берега, сочно-зеленые из-за отражения густой растительности склонов.

У того, кто путешествовал по Рейну, сменявшие друг друга на берегах Эгейского моря монастыри вызывают в памяти тамошние средневековые замки на берегах и холмах. Действительно, все эти монастыри похожи на крепости былых времен, построенные для защиты недоверчивых феодалов. Они окружены мощными стенами и защищены высокими прямоугольными башнями, увенчанными крепостными зубцами. Построенные на стенах монашеские кельи производят впечатление голубятен.

Эти предосторожности были необходимы в иные времена, поскольку на Афоне высаживались не только аскеты и паломники. Часто нападали пираты, которых, словно магнит, притягивали к себе драгоценные пожертвования, дары и богатство монастырей. Ныне стены, башни и крепостные зубцы служат только для придания монастырям большей живописности и сохранения атмосферы прошедших веков.

Когда мы подошли к полуострову Афона, природа резко изменилась. Из идиллической она стала грозной и драматической. Вместо густо покрытых растительностью холмов и склонов мы видели теперь возвышающиеся напротив нас крутые скалы, обнаженные за века дождями и изъеденные в своем основании яростными зимними волнами. Знаменитые монастыри и приветливые скиты остались уже позади, и теперь мы видели перед собой редкие убогие каливы[37], вклинившиеся в полости скал, словно орлиные гнезда, или повисшие отвесно на высоте ста метров, словно несколько деревьев на краю бездны.

Эти каливы были исихастириями[38] самых почтенных обитателей Афона и увековечивают аскетическую традицию первых отшельников с тех времен, когда святой Афанасий еще не построил первый монастырь, Лавру, на деньги, данные ему его другом Никифором Фокой.

В этих каливах обитает вот уже тридцать или даже пятьдесят лет несколько человек, чуждых всякому общению с миром и жизнью. Никто не посещает их, поскольку добираться до этих орлиных гнезд утомительно и трудно. А сами они не покидают свои исихастирии за тем исключением, когда необходимо запастись в ближайшем монастыре мешком галет, которые наряду с дикими травами скал составляют их единственную пищу.

Мы прошли у их подножья, не увидев ни одного силуэта отшельника. В отличие от других монахов, наблюдавших за нами в свои телескопы, когда мы проплывали у их монастырей, никто из отшельников не выказал любопытства и не высунул голову из своего гнезда, хотя наш корабль приветствовал их сиреной. Молились ли они? Или совсем утратили рассудок от полного одиночества? Кто знает…

II

Близилась ночь, когда мы высадились на Святой Горе. Высадка произошла на старой арсане[39] – в старом порту монастыря Лавры: это микроскопическая бухта, вход в которую сужен стеной и защищен высокой башней с крепостными зубцами. Вид его представлял собой миниатюрную реконструкцию военных портов Средневековья, которые изображают на старинных эстампах. Атмосфера его, однако, не содержала ничего воинственного или недоверчивого. Времена пиратских набегов, вынуждавшие монахов держать стражу в башне арсаны, уже миновали. В вечерний час нашего приезда, когда на небе засиял изгиб молодого месяца, небольшая бухта была погружена в совершенную тишину и спокойствие и выглядела как неземные романтические