Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

несправедливо, подумала Элис. Будто она никогда не видела его спящим. Будто не сворачивалась рядом с ним столько раз, пока их дыхание не сливалось в едином глубоком ритме и оба не начинали бормотать о звёздах и числах, а гипотезы не перетекали в сновидения. Когда-то всё было так легко. А теперь они делили место, словно чужие. — За. Ткнись.

Он не заткнулся.

— Мы даже можем спать по очереди, если хочешь. Посменно. Всё, чтобы тебе было… о боже. — Его глаза расширились. Он указал рукой. — Стена.

Элис обернулась. Нагромождение костей на глазах становилось прозрачным. В панике она протянула руку, и пальцы прошли прямо сквозь кость, словно стена была всего лишь мерцающим миражом. Тот продержался ещё несколько секунд и окончательно растаял, и со всех сторон их вновь окружил бескрайний серый ил.

— Выхода нет, — пробормотала Элис. Этой строкой открывался трактат Пенхалигона. При первом чтении она пробежала эпиграф глазами, решив, что Пенхалигона опять потянуло на поэзию. Но оказалось, что именно так Ад и работает — в самом буквальном смысле. — Выход один — пройти насквозь.

В теории всё было логично. Душам, которые прошли бюрократический контроль, не следовало разгуливать обратно на Асфоделевые поля. Весь учёт пошёл бы наперекосяк. Нельзя просто решить, что наказание тебе не нравится, и вернуться в Лимб. Элис стоило это предвидеть, но всё же оттого, что пройденный путь стирался за спиной, ей стало страшно. Теперь на кону было всё. Либо они добьются успеха, либо умрут.

Но едва стена исчезла, из земли потекли серые усики тумана и с любопытством закружились вокруг них — ныряли и вились, будто были разумны, будто прислушивались к мыслям и чувствам, пытаясь понять, кто пришёл и зачем. Затем усики снова завернулись внутрь, сгустились и свились в спираль, задрожав, словно под барабанную дробь мага перед главным фокусом, после чего разошлись в стороны, как распахивающийся занавес. Вот, сказал Ад. Полюбуйтесь.

— Это что?.. — Питер поднял голову, прослеживая взглядом колокольню до самого оранжевого неба. — Невозможно.

— Но Ад подстраивается под нас, — пробормотала Элис. До этого момента разрозненное приложение Пенхалигона об Аде и темпоральности оставалось ей непонятно. — Ад — зеркало.

Восемь кругов Ада отражали мир живых. В этом сходились почти все древние мифологии. Столько древних обрядов совершалось так, словно жизнь продолжалась и в Аду. Скорбящие клали монеты под языки умерших, чтобы оплатить им переправу; хоронили вместе с ними любимых животных и сокровища. Душу недавно умершего сбивало с толку насильственное отлучение от жизни. Ад должен был напоминать привычный мир, иначе душа никогда не смогла бы двинуться дальше.

Эта теория не была общепринятой, но объясняла, почему Ад Данте населяли поэты, художники и политики, которых тот лично знал при жизни. И почему на картинах буддийского ада встречались все обрядовые атрибуты китайских дворцов: сады, пруды и гаремы наложниц. И почему в греческих и месопотамских представлениях о загробном мире существовали аккуратные, упорядоченные системы судей, привратников и счетоводов с записями и весами, обрабатывающих очереди мертвецов так же, как паспортные столы обрабатывают граждан. В конечном счёте люди предпочитали предсказуемый порядок знакомой бюрократии. Грехи обретали смысл лишь внутри нравственной вселенной человека, состоявшей из его близких, кумиров, соперников и жертв. Данте видел философов и политиков. Эней — призраков былых воинов. Сильнее всего ранит знакомое. Если бы Элис пришлось гадать, нравственная вселенная профессора Граймса — полный перечень того, что его радовало, причиняло ему боль и тех, перед кем он мог провиниться, — не простиралась дальше кембриджского вокзала.

Наверное, им следовало ожидать, что Ад примет столь знакомый облик: готические башни, стены внутренних дворов, а между ними — единственная мощёная дорожка, достаточно широкая для пешеходов и велосипедистов, но не для машин. Стоило попасть в подобное место — и сразу становилось понятно, для чего оно создано. Единообразие облика, одинаковые оттенки кирпича и камня во всех зданиях безошибочно подсказывали, где находишься. Об этом говорили отсутствие широких улиц и магазинных вывесок, тихое отсутствие детей, арочные ворота, отмечавшие границу. Волшебные врата, знак ухода. Обыденный мир заканчивался здесь. Эти места предназначались не для отдыха и не для торговли. Здесь замирали, думали и выходили за пределы времени.

— Господи, — сказал Питер. — Ад — это университетский кампус.

О реинкарнации

Единственное, в чём сходятся все тартарологи: Ад готовит души к реинкарнации.

Восемь кругов Ада — не места вечного наказания. Во-первых, это было бы чудовищно несправедливо. Ни один грех, сколь бы гнусным он ни был, не заслуживает вечной кары. Это несоразмерно; расчёты не сходятся. Во-вторых, вселенной необходимо равновесие. Как сказал Сократ: «Если бы живые не рождались из иного мира, а всё живое непрестанно умирало, разве не исчерпалось бы в конце концов всё в смерти?» В вопросе смерти христиане правы насчёт бессмертия души — и ошибаются во всём остальном. Пифагорейцы, платоники, буддисты и даосы, манихеи, джайны, сикхи и индуисты понимают устройство мира лучше. Жизнь и смерть — две стороны одной монеты. Гораздо разумнее считать, что души непрерывно перетекают из одного мира в другой, чем полагать, будто всё когда-либо жившее навеки скапливается в могиле Преисподней.

В 1960-е годы философ Майкл Хьюмер обосновал правдоподобие реинкарнации с точки зрения теории вероятностей, и теперь большинство учёных принимает его доводы. По Хьюмеру, у нас есть основания полагать, что время бесконечно простирается в прошлое и будущее. Если оно бесконечно, вероятность того, что наша единственная жизнь приходится именно на этот миг, на эту крошечную точку прямой, стремится к нулю. Значит, либо время конечно, либо мы живём больше одной жизни. Хьюмер утверждает, что прошлое по крайней мере с некоторой вероятностью бесконечно, а следовательно, у нас есть весомые основания верить в вечное возвращение. Теологам и религиоведам этот довод не нравится по той же причине, что и пари Паскаля: кажется, будто математика позволяет мошеннически проскочить к выводам, на формулировку которых религиям понадобились тысячелетия.

Магам он нравится.

Теории реинкарнации удобно сочетаются с теориями вечного возвращения — идеи, которую отстаивали и Фридрих Ницше, и пифагорейцы. В широком смысле вечное возвращение гласит, что события вселенной обречены — или предназначены — повторяться вновь и вновь: ведь в бесконечной вселенной имеется конечное количество энергии и материи, а значит, конечно и число сочетаний, в которых они могут взаимодействовать на протяжении бесконечного времени. Вечные песочные часы бытия переворачиваются снова и снова. Мы рождаемся заново, чтобы течь вместе с песком.

К сожалению, на этом согласие учёных заканчивается. О том, как устроена реинкарнация, тартарологи спорят без конца.