Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Да нет, – вздохнула Галина. – Сказали собираться. Увозят нас, – проговорила она дрожащим голосом и, не выдержав, расплакалась. – Ну, кому мы что плохого сделали? За что нам такое наказание? За то, что мужики у нас работящие, за то, что не пропивают все и хозяйство содержат в порядке. Люди добрые… – она расплакалась еще сильней, обращаясь к селянам, стоявшим за изгородью и смотревшими на все происходящее. – Да разве мы кому помешали жить? Почему же никто не заступится за нас?!

– Перестань, Галя! – оборвала ее Таисия. – Никому мы не помешали, а просто зависть черная заела кого-то, кому-то червем нутро выгрызла, вот и науськали на нас этих. – Она кивнула в сторону дома. – А люди что, они боятся друг друга. И не заступится никто за нас. Не плачь, не убивайся.

В это время, закончив процедуру описи имущества, из дома вышли все члены комиссии, а с ними дед Василь, Никита и Матвей. За воротами уже стояла подвода, в которую стали грузить все семейство Макиенко. Женщины опять завыли, заголосили заунывным плачем. Каревская подошла к Ищенкам.

– Вы-то чего воете? Эксплуататоров своих жалеете? Хватит, пожили они за ваш счет, теперь вы хозяева, а то ишь сами в каких хоромах жили, а людей, погорельцев, в баню поселили.

Варвара кинулась к ней в ноги.

– Миленькая вы моя, не увозите их! Они же ничего плохого не сделали. Да как мы без них жить-то будем?! Куда нам теперь податься?

– Поднимитесь, женщина. – Каревская с презрением посмотрела на Варвару. – Теперь вы здесь хозяева. Занимайте весь дом и живите. Советская власть дарит вам все это.

– Не надо нам ничего. – Варвара еще больше залилась слезами. – Не увозите их, у них же дети малые, пожалейте!

– Вот глупая женщина. Своих детей пожалей, а эти пожили, пожировали. Хватит, похозяйничали. – Каревская в сопровождении своего секретаря с портфелем подошла к бричке, взобралась на нее, скомандовала: – Поехали!

Воронов заторопил с посадкой. Он видел глаза многих сельчан, осуждающе смотрящие на него. Он никак не мог понять, почему и председатель колхоза, и парторг, и многие колхозники не согласны с выселением этих кулаков.

Перед тем как сесть на подводу, дед Василь оглядел всех односельчан, столпившихся вокруг, низко поклонился всем.

– Простите нас люди, если что не так. Прощайте, не поминайте лихом.

Заплакали женщины, стали концами платков утирать слезы. Потупились мужики, опустили головы. И опять ничего не понял Воронов. Как же так, ведь он освобождает село от семейства кулаков, а они не рады. Когда наконец-то и дед Василь уселся на подводу, махнул Воронов рукой, и все тронулись в путь.

Когда подвода отъехала от дома, все притихли, стали креститься и молча вздыхать. При выезде из села к ним присоединилась подвода с семьей Барковых. Скрипя тележными колесами, этот печальный обоз стал удаляться от села.

Никита с Матвеем сидели молча, опустив головы, и скрипели зубами от бессилия. В один день было разрушено все, что создавалось годами. Сегодня их лишили не только всего имущества, но и крыши над головой. Что ждет их в будущем? Куда их увезут? Эта неизвестность пугала больше всего.

А дед Василь, свесив ноги с подводы и слушая этот тягучий скрип несмазанных колес, вспомнил, как вот так же тридцать лет назад его с тестем увозили из родного села на Украине. Так же плакали их жены, умоляя не увозить кормильцев, так же по бокам подводы скакали всадники. Только тогда это были жандармы с шашками наголо, а сейчас красноармейцы в суконных шлемах с красными звездами, за которые воевали его сыновья, мечтая о свободной, светлой жизни, чтобы быть хозяевами на этой земле.

7

Когда затихли вдали плач женщин и скрип тележных колес, Ложкин задумчиво побрел домой. Злость и отчаяние овладели им. Ведь не кулаки же Макиенки, не мироеды.

«Господи! – обратился он мысленно к Богу и оглянулся, не слышит ли кто его мыслей. – Господи! Да куда же ты смотришь? Ведь не того раскулачивают. Это же наговор на них, из зависти к их добру, добытому потом и кровавыми мозолями».

Ложкин видел, что его мнение совсем не учитывали, хоть он и пытался как-то оправдать Макиенков. Донос, кем-то написанный в порыве зависти, оказался сильней его слов. Теперь еще и его, председателя колхоза, коммуниста, обвинят в защите «этих местных помещиков», как сказал представитель ОГПУ.

Придя домой, Ложкин с порога сел за стол и сказал, чтобы жена принесла самогонки. Пока она доставала бутыль, он, мрачный, как грозовая туча, сидел, не поднимая головы. Потом налил себе полный стакан, выпил залпом. Не закусывая, налил еще один, тоже выпил залпом и только после этого, занюхав хлебом, хрустнул огурцом. Зажевал слегка и снова, уставившись в одну точку, сидел молча и насупленно. Жена, видя его плохое настроение, осторожно спросила:

– Ну что, выселили этих кулаков?

– Что! И ты туда же?! – закричал Ложкин на жену, но тут же, спохватившись, махнул рукой. – А-а, все одно!

– Семен, что-нибудь не так? – спросила жена, с опаской поглядывая на мужа.

Он поднял голову, тяжелым взглядом долго смотрел на нее. Она видела, что он хочет ей что-то сказать, но не решается, и поэтому молча ждала.

– Все не так. Ты понимаешь, не то мы делаем. – Ложкин свернул самокрутку, прикурил и, глубоко затянувшись, продолжил: – Мы кого выселяли сегодня? Макиенков! Да работящей их никого у нас в селе и нет. Ты посмотри, как они своим горбом подняли эту землю, где ничего не росло. Мы ведь забрали у них хорошую землю, а дали овраги да камни, думая, что разорятся они и пойдут в колхоз. А что вышло? На бывшем их поле сейчас ничего не растет, а у них по всей балке урожай невиданный…

– Так люди говорят, колдовство это, – перебила его жена.

– Да какое, к черту, это колдовство?! Работать надо на земле! Ты посмотри, как они вкалывают все от мала до велика. Нет, не то мы делаем. Ой не то! Губим мы настоящего крестьянина, прогоняем его с земли. А кто остается? Дугины – эти пьяницы, лентяи и болтуны. Да у них в собственном дворе черт ногу сломит, а ты хочешь, чтобы они хорошо работали на колхозном поле. Да я больше чем уверен, что это Николка Дугин и написал донос на Макиенков. Уж больно радостный он вертелся там, когда их увозили.

К вечеру того же дня, как выселили Макиенков и Барковых, подул прохладный ветерок, и небо захмурилось, затянулось тучами. Быстро потемнело. Резкие