Синий на бизани - Патрик О'Брайан

– Есть запад-юго-запад, сэр, и везем депеши, – отозвался Хардинг, и Джек, придерживая Стивена за локоть, – фрегат к этому времени уже сильно качало, – повел его в каюту, где они удобно устроились на покрытых подушками рундуках, стоявших под удивительно элегантными кормовыми окнами, из которых открывался отличный вид на море.

– Боюсь, нас ждет чертовски неприятная ночь, – сказал Джек. Он встал, уверенной походкой моряка подошел к барометру и сказал: – Да, все еще хуже, чем я думал, – Он вернулся и стал вглядываться в темноту, казавшуюся еще гуще от дождя и брызг воды, долетавших из носовой волны корабля, которая становилась все больше и больше по мере того, как судно набирало скорость. – Но, тем не менее, – продолжал он. – я очень рад снова быть в море. Одно время мне казалось, что этот момент никогда не наступит... На самом деле, если бы не Куини и лорд Кейт, так бы оно и было.

Кормовые фонари уже освещали кильватерную струю фрегата, – необычайно широкую, белую и бурную для такого изящного корабля, – но, несмотря на это свечение за кормой, он все еще мог ясно различить далекое красное зарево над Гибралтаром, где даже ветер и дождь не охладили пыл местного населения.

Что касается его самого, то он был сыт по горло всеми этими пирами, особенно той их частью, которая состояла из патриотических песен, самовосхваления и насмешек над французами, которые, в конце концов, проиграли, достойно сражаясь, в бою с превосходящим их числом противником, с величайшей отвагой, – насмешек, которые очень часто исходили от тех, кто и пальцем не ударил для победы в этой войне. Даже Мэтьюрин, хотя он ненавидел Наполеона и его режим всем сердцем, не мог вынести непристойных, злорадных карикатур на Бонапарта, которые можно было увидеть повсюду: простые, которые шли по пенни штука, и цветные, чья цена доходила до четырех пенсов.

– Вы помните, как на Мальте матросам, имевшим право на одну долю, выдали по шесть долларов каждому? – спросил Джек. – Нет, конечно, не помните: вы же были в больнице, ухаживали за ногой бедняги Хопкинса[1]. Что ж, я думал, что это будет правильно, ведь у нас была команда из солидных, степенных моряков, и они, конечно, ожидали выплаты, поскольку мешок с серебром из каюты трабаколо рассыпался на палубе у всех на глазах. Но я ошибался: оказавшись на берегу, они устроили загул невероятных размеров, а затем принялись драться с солдатами.

– Действительно, я помню это. Мне с коллегами пришлось лечить многих из них: множество ушибов и несколько серьезных переломов.

– Ну, вот, так что вы понимаете... – сказал Джек, качая головой. Он осекся, внимательно прислушался и бросился на палубу. Вернувшись, он привычным жестом вытер с лица пену и капли дождя и сказал: – Фор-стеньга-стаксель сорвало , дьявольски коварный, неустойчивый ветер и темно, как в аду. Но молодой Уилкокс был уже на месте, когда я добрался до бака, и они спокойно выбирали новый шкот, как будто был ясный день, а море было гладким, как пруд. Вот настоящие моряки. Они могут безропотно переносить ужасные шторма, тяжелый труд и очень скудное питание. Порядочные, уравновешенные, мужественные, люди, особенно под началом офицеров, которых они уважают. Им все нипочем, даже суровые наказания, кораблекрушения и цинга. Но внезапное богатство им ужасно вредит. Оно лишает их разума, и при малейшей возможности они напиваются, устраивают дебош и дезертируют. На Мальте еще было не так плохо. Местные шлюхи им быстро помогли растратить шесть долларов, а дезертировать на острове было некуда. А вот здесь все было бы намного хуже, и каждый чертов дурак с пятьюдесятью гинеями в кармане напился бы в стельку, подхватил сифилис и прогулял последнюю рубашку уже к воскресенью, если бы мы не вышли в море. И кроме того... в чем дело, Киллик?

– Там это, надо будет досками укрепить дверной проем передней каюты, а то волны уже палубу до кабестана окатывают, и с каждой минутой все хуже и хуже. Сомневаюсь, что смогу вам принести с камбуза жареный сыр сухим и невредимым, если только не зажечь спиртовку и не приготовить его здесь.

– А кто там сейчас на вахте?

– Как же, штурман, сэр, и он только что послал мистера Дэниела и пару крепких парней наверх с запасным фонарем. На верхушке мачты фонарь снова сорвало. И, сэр, – обратился он к Стивену. – ваш помощник, – то есть, прошу прощения, доктор Джейкоб, как мне следует говорить, – очень неудачно упал. Всю кают-компанию залил кровью.

Стивен попытался вскочить на ноги, но крен корабля отбросил его назад, а когда он предпринял вторую попытку, обратное движение корабля с ужасающей силой швырнуло его вперед. Однако и капитан, и его стюард придерживались одинаково невысокого мнения о морских навыках Стивена, и вдвоем они ловко схватили его и помогли удержать равновесие, а потом Джек, ухватив доктора за локоть с наветренной стороны, повел его через переднюю каюту – своего рода прихожую, – и далее на палубу, где, несмотря на его многолетнюю привычку к суровой непогоде на море, у него перехватило дыхание от порывистого ветра с дождем и кромешной тьмы, густой от несущихся стеной водяных брызг.

– Мистер Вудбайн, – позвал Джек.

– Сэр? – ответил штурман, стоявший у штурвала, где глаза, привыкшие к темноте, могли различить слабое свечение нактоуза.

– Кам там обстоит дело с фонарем на мачте?

– Боюсь, сэр, нам придется вызвать оружейника: сомневаюсь, что мистер Дэниел сможет починить скобу без подходящих инструментов, – Затем, повысив голос, он обратился к квартирмейстеру, стоявшему у наветренного борта и наблюдавшему за шкаторинами парусов: – Спроси мистера Дэниэла на мачте, не нужен ли ему оружейник.

У Хиггса был громкий голос и очень острый слух: несмотря на рев и завывание ветра в снастях, он передал вопрос и принял ответ. К этому времени Стивен уже мог различить маленький ручной фонарь высоко среди множества парусов, под которыми фрегат, держа так круто к ветру, как только возможно, мчался на запад по бурному морю. Он также увидел слабый свет, отражавшийся от трапа, и начал ощупью двигаться к нему, цепляясь за все, что попадалось под руку, сгибаясь под ветром и слепящим дождем. Но с каждым неуверенным шагом, который он делал, неистовая, безумная качка корабля становилась все меньше: как часто говорил