Безграмотное Средневековье - Екатерина Александровна Мишаненкова

scholarium. Покончив с баснями и элементарными учебниками, ученики переходили к чтению более трудных авторов и к высшему курсу грамматики. Теперь нельзя уже было обходиться диктовкой по одной книге: ученикам необходимо было изучать сам текст. Это толкование авторов носило исключительно грамматический характер и сопровождалось бесконечным заучиванием наизусть. Изучали в числе прочего Гомера (в латинском переводе), Вергилия, Горация, Овидия, Персия, Ювенала и Лукиана. Но сначала высший курс грамматики проходился по Принципалу – римскому грамматику V века. Лишь начиная с XIII века. появляются самостоятельные средневековые руководства, знаменитейшим из которых было Doctrinale, Alexander de Vilva Die. Венцом занятий грамматикой служило dictamen metricum, т. е. искусство писать латинские стихи размером древних авторов.

Риторике в смысле стилистики и теории ораторского искусства средневековая школа совсем не учила; вместо этого преподавалось dictamen prosaicum, т. е. искусство составлять в образцовом виде грамоты и вообще акты делового и правового характера. Под риторикой также понималось изучение сборников духовных законов и других юридических источников».

Конечно, это касается в основном раннесредневековой школы, уже в Высокое Средневековье ораторское искусство вновь стало одним из важнейших предметов. Разумеется, риторика по-прежнему включала в себя основы юриспруденции, но все же основной ее функцией чем дальше, тем больше становилось искусство спора. Церкви нужны были проповедники и богословы, умеющие отстаивать свою точку зрения в диспутах с еретиками и иноверцами. Нужны были чиновники и дипломаты, искусные в спорах. И нужны были новые преподаватели, которые умели бы читать лекции, – когда количество школ начало стремительно расти, нехватка педагогов стала серьезной проблемой.

В рамках обучения риторике практиковались тренировочные диспуты, в которых два студента вступали в заранее подготовленный или импровизированный спор. Один из них отстаивал некую заданную точку зрения, а другой – противоположную. При этом не имело значения, согласен ли сам оратор с тем, что он говорит, или нет, целью спора был сам спор, умение говорить, подбирать аргументы, парировать выпады противника. Такая практика породила особую культуру схоластических споров, которые стали одним из основных направлений учебного процесса, в том числе и в университетах.

Иногда предметом диспута намеренно выбирался какой-нибудь странный вопрос, который невозможно было доказать в принципе. Например, вопрос о точном количестве ангелов, которые могут поместиться на кончике булавки, или о том, сколько все-таки демонов в армии дьявола. Существует байка, что два великих теолога-схоласта Фома Аквинский и его учитель Альберт Великий однажды гуляли по саду и рассуждали, есть ли у крота глаза. Садовник услышал, как они спорят, кого-то цитируют, ссылаются на видных мыслителей, поймал крота и принес им показать. Но они ему ответили, что им это не нужно, они вовсе не собираются разглядывать крота, потому что не важно, кто прав и как вообще устроены кроты, спор идет о том, есть ли у теоретического крота теоретические глаза. Скорее всего, этот анекдот – выдумка, возможно, даже средневековая, но суть риторики, доведенная с развитием схоластики, о которой речь пойдет дальше, до своего апогея, в нем отражена верно.

Диалектика, которую не совсем верно называли еще и логикой, изначально оказывала значительную помощь в освоении риторики. Но постепенно ее роль увеличивалась, потому что диалектика – это все же не только одна логика, а еще и искусство аргументации, искусство мышления, то есть это философская дисциплина, закладывающая основы дальнейшего образования по основной – богословско-философской – линии.

Логика, надо сказать, изучалась только аристотелевская, в основном просто потому, что произведения других античных мыслителей на эту тему были практически не известны. Аристотель же был очень популярен благодаря переводам Боэция – римского философа и богослова, жившего на рубеже V–VI веков, то есть как раз тогда, когда Античность сменялась Средневековьем. Он вообще перевел и написал комментарии к такому количеству античных научных трудов, что европейские ученые мужи не уставали его благодарить еще много сотен лет. «Кто же такой Боэций? – писал итальянский гуманист конца XV века Анджело Полициано. – Не тот ли, кто столь опытен в диалектике и столь тонок в математике? И не тот ли, кто столь же убедителен в философии, сколь и возвышен в теологии?» А Данте поместил Боэция в свой Рай:

Узрев все благо, радуется там

Безгрешный дух, который лживость мира

Являет внявшему его словам.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

(перевод М. Лозинского)

«Боэций употребляет термины «логика» и «диалектика» почти синонимично, – пишет Г. Г. Майоров в очерке «Судьба и дело Боэция», – но, как и введший их когда-то в латинский литературный оборот Цицерон, слово «логика» он чаще применяет для выражения как бы структуры и теории, а слово «диалектика» – для обозначения как бы функции и метода».

Боэций по праву считается создателем средневековой логики в Западной Европе. До XII века логика развивается на основе идей и принципов, заключенных в его трудах, которые, как уже говорилось, складываются из переводов, комментариев и самостоятельных (по форме) трактатов.

Вклад Боэция в «диалектику» велик и разнообразен. С его именем в средневековом мире связывали «диалектику» в самом широком смысле слова, как общую теорию знания. Особенно значителен его вклад в техническую ее часть – в то, что мы теперь называем формальной логикой, несмотря на то что его оригинальных идей немного, хотя они и есть. Величие его вклада в другом – в том, что он подвел своеобразный итог развитию античной логики и фактически заново создал эту науку для латинского мира.

Арифметика

осле того как школьник освоил тривиум, то есть научился читать, писать, понимать тексты и выражать свои мысли, а также изучил основы философского мышления, он считался готовым приступить к изучению входивших в квадривиум точных наук – арифметики, геометрии, астрономии и музыки.

Старшей и базовой из наук квадривиума считалась арифметика – ученики изучали числа, операции с ними и методы решения задач, а также символическое толкование чисел. «Итак, какую же из дисциплин нужно изучать первой, если не ту, что является началом и выполняет как бы роль матери по отношению к другим дисциплинам? – писал Боэций. – Такова как раз арифметика. Она предшествует всем другим не только потому, что сам Бог, творец этого мироздания, взял ее первой за образец своего мыслеполагания и по ее принципу устроил все, что через числа силой творящего Разума обрело гармонию в установленном порядке, но и потому арифметика объявляется предшествующей, что, если устранить предшествующие по своей природе сущности, тотчас же устраняются и последующие. Если гибнут последующие, то ничего в статусе предыдущей субстанции не меняется».

В наше время подход к образованию совершенно другой, поэтому может показаться, что это несколько странно