Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

коллекция черных губастых обезьян, желтых бабьих лиц без усов и бороды, отвратительно болезненного, безвременно старческого вида, с ожиревшим старушечьим телом, которое, кажется, еще противнее в богатых нарядах придворного сановника… Рядом с ними и им под стать мальчики-ганимеды, любимцы мусульманских Юпитеров, из которых выходили потом визири и паши, женообразные, одутловатые, безжизненно-восковые, в причудливых костюмах, не то мужчины, не то девушки, способные дразнить развратное воображение, в уродливых, хотя роскошных головных уборах…

Тут и палачи, и судьи, профессора и скороходы, кто – с плетью и секирой, кто – с книгой или чернильницей…

Полуголые бегуны, разносившие почту по городам и селам Оттоманской империи, – это целая выставка атлетов поразительной мускулатуры… Но всего больше здесь свирепых, усатых и красномордых янычар, разодетых в яркие шелка и шали, сверкающих ятаганами, кинжалами, пистолетами… Они тут во всех оригинальных подробностях своего быта, со всех ступеней своей многочисленной военной иерархии, от главного аги, некогда вершителя оттоманских судеб, до последнего кашевара и судомойки…

Делается просто жутко, когда остаешься один в длинных залах, где стоят тесными рядами и с безмолвной враждебностью смотрят на вас все эти неподвижно горящие кровожадные глаза, все эти красные и желтые варвары Азии, в своих уродливо-громадных шапках, вооруженные до самых зубов, словно сейчас готовые схватиться за свои ятаганы.

* * *

Целый отживший грозный мир развивается мрачным свитком перед воображением мыслящего туриста, когда он проходит этот молчаливый и долгий «сквозь строй» по галереям музея.

Словно живые, стоят перед ним все эти странные имена старой истории, вносившие когда-то ужас и разрушение в сопредельные с ними несчастные христианские страны; эти неистовые азиатские наездники, рассекавшие пополам своими кривыми саблями немецких и греческих латников, эти беспощадные и непобедимые визири, сокрушавшие европейские армии; эти грозные султаны, которых не останавливало ничто, ни моря, ни горы, ни реки крови, ни пожары целых стран, которые двигались на цивилизацию Европы из своих азиатских пустынь с фатализмом фанатика, с роковою настойчивостью стихий, как тучи всеистребляющей, ничем не оборимой саранчи, земляка-соседа их по родной пустыне…

Да, янычары – это вся старая Турция, вся ее старая доблесть и вся ее старая сила. Когда Махмуд II пронзил своей смелой рукой это полное горячей азиатской крови старое сердце Турции, Турция закончила свою характерную многовековую историю.

Истребление янычар не обновило разложившегося организма, не стало началом новой блестящей будущности Турции, как обольщал себя слишком решительный султан-реформатор, как обольщали его слишком близорукие или, быть может, слишком лукавые дипломаты Европы. Азия не стала Европой, турок не стал ни англичанином, ни немцем. Убив в себе природную азиатскую душу, дававшую ей ее своеобразный смысл и ее характерную силу, Турция еще скорее обратилась в труп больного, которого дряблая жизнь может быть поддерживаема только разными искусственными электрическими возбуждениями, разными политическими микстурами и дипломатическими пластырями…

Янычар с мушкетом. С австрийской гравюры

Кровавое истребление янычар по роковому стечению обстоятельств открыло собою печальную для Турции эпоху безостановочного разрушения. Сначала Греция, потом Сербия, Валахия, Молдавия, потом Болгария, Румелия, Герцеговина и Босния мало-помалу были оторваны от ее тела, и теперь только одно взаимное недоразумение еще удерживает на несколько ближайших исторических часов под властью обобранных султанов последние береговые страны Европейской Турции. Последний роковой толчок, который перебросит потомков Османа назад в их азиатскую родину, можно сказать, уже висит в воздухе, и меньше всего сомневаются в его неизбежности султаны Турции.

Жестоко было лекарство Махмуда II, которым он так неудачно попробовал оживить расслабевшие силы своего народа, но нужно полюбоваться и на тот славный «одчак», то всесильное янычарское «стадо», распоряжавшееся судьбами Турции, к которому этот варварский врач применил свою варварскую систему кровопускания. «Одчак» был выше султанов, могучее султанов. Султан Селим III, подготовивший Махмуда, попробовал помериться с ним силою и поплатился за это головою и троном. «Одчак» был для Турции всем – решателем войны и мира, законодателем, судьей, господином… Война, которой не хотели янычары, была невозможна. В греческое восстание янычары отказывались идти в поход, и султан был вынужден обратиться за помощью к египетскому паше. А когда они соглашались выступить на войну, то все области Турции делались их добычею; они жгли и грабили, резали подряд мусульман и гяуров, и ни один ага не осмеливался остановить их.

Янычары в XIX в.

Закон, по их понятию, помещался на конце янычарского ятагана; янычар выходил на любой базар, на любую дорогу, садился там, поджав ноги, со своим кальяном и брал со всех, с кого хотел, с каждого торговца и промышленника, какие хотел дани и пошлины. Заколоть, зарубить христианина или еврея для янычара было все равно что раздавить таракана. Его даже никто не осмеливался спрашивать, за что он так коротко расправился с верноподданным падишаха.

Стамбул то и дело пылал пожарами от поджога янычар. Это была самая выгодная статья их дохода. Они приходили открыто к богатым владельцам домов и торговались с ними, за какую цену они потушат его горящий дом или не допустят поджечь его… В 1823 году они сожгли государственный арсенал с громадными военными запасами; в 1825 году, скоро после истребления «одчака», уцелевшие янычары отомстили султану пожаром 25 000 домов… Злодеяниям, убийствам их, их наглому распутству не было пределов. Европейские посланники и сами султаны трепетали этих всегда недовольных кровожадных преторианцев. Махмуд II задумал было пересоздать это разбойничье «стадо» мирным путем. Он закупил и задарил самых влиятельных муфтиев, улемов, и даже янычарского агу. При содействии духовенства был выработан и провозглашен новый устав янычарского корпуса, освящавший все их старинные привилегии, делавший их своего рода пожизненною военною аристократией и только требовавший одного – дисциплины. Но именно этого-то прекращения своей тирании и не хотел допустить всемогущий «одчак». Многие тысячи разъяренных янычар собрались на мясном рынке около Ат-Мейданы и, возмутив уличную толпу, стали жечь дворцы визиря и всех тех сановников, которых молва считала главными виновниками нового устава. Все было разрушено и разграблено, жены и дочери обесчещены в гаремах, дети изрублены; убийство и грабеж распространились по всему городу.

Тогда Махмуд II явился в столицу из своего летнего дворца Бешикташ. Из сокровищниц старого сераля был вынесен Санджак-Шериф – дырявое зеленое знамя пророка на золотом древке, которое хранится там, завернутое в сорок драгоценных шелковых покрывал, и выносится только в годины великих испытаний.

На площади Ахметовой мечети с торжественною церемонией развернут был этот священный стяг ислама, призывавший всех верных собраться около наместника пророка на защиту отечества