Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

и уже гораздо больше разрушенная. Она следует за всеми изгибами большой стены, составляя ей вторую ограду. Ниже ее еще ров, облицованный третьего стеною, и, наконец, по сю сторону рва, почти у самого шоссе, следы еще четвертой ограды, которая, вероятно, стояла на последнем наружном валу, теперь обращенном в невинное шоссе…

Только на старинных наивных гравюрах, изображавших какой-нибудь Вавилон или Ниневию, приходилось мне до сих пор видеть такую длинную и такую живописную перспективу древних стен и башен, исчезающих от взора и впереди, и назади…

Мы останавливали в безмолвном удивлении нашего возницу и подолгу любовались на характерные силуэты этих зубчатых каменных твердынь, что целым воинственным полчищем вырезались по изгибам византийских холмов на глубоко-синем полуденном небе…

Ни мечетей, ни домов Константинополя не было нам видно за этими высокими оплотами, и воображение создавало непобедимую иллюзию, словно мы действительно объезжали кругом древнюю Византию Юстинианов и Цимисхиев в те далекие века, когда ее могучие стены чуть не ежедневно отражали босоногие толпы славян, защищая в своих священных оградах от этого надвигавшегося варварства весь разум, искусство и роскошь тогдашнего просвещенного мира…

Весна одела своею яркою жизнью этот необъятный каменный остов почивших столетий…

Густой, свежим лаком сверкающий плющ мохнатыми шапками, ползучими шпалерами, широкими сплошными коврами убрал круглые выступы башен, зубцы стен и контрфорсы рвов; красный мак пробрызнул кое-где каплями свежей крови среди этой темно-зеленой листвы, а цветущие яблони и груши, буки, платаны, то поодиночке, то целыми букетами деревьев, торчат на стенах, из стен, под стенами, со дна глубоких рвов, в пустоте покинутых башен, в амбразурах и расселинах.

Широкие русла рвов обращены теперь в садики, огороды, сенокосы. И по ту сторону шоссе – тоже сплошные огороды да поля. Артишоки и салат, бобы и перец, чередуясь с абрикосами и шелковицей, укрыли своею мирною плодоносною сетью это историческое поле многовековых ужасов и кровопролития, а целая армия поливательных колодцев, медленно крутящих на своем колесе глиняные черпачки, заменила собою камнеметные машины, тяжеловесные тараны и всякие «стенобьенные козни и хитрости», когда-то осаждавшие эти стены…

В глубокой серединной долинке мы остановились долее, чем где-нибудь. Стены и башни тут почти сбриты до лица земли и только беспорядочные кучи камней напоминают об укреплениях…

Не здесь ли, не в этом ли «полом месте» летописи и совершилась роковая катастрофа, перевернувшая судьбы стольких царств и народов, эта долго зревшая кровавая отместка мусульманской Азии христианской Европе за мимолетное торжество ее Крестовых походов?

Несомненно, что это – то самое «хуждьшее приступное место града», на которое, по словам нашей Воскресенской летописи, были устремлены все усилия турок и которое испросил себе у императора для защиты герой Джустиниани, «Зеновианин, князь, именем Зустунея», как величает его летопись.

Штурм Константинополя османами. Фрагмент панорамы

Над этою долиною действительно высится холм Топкапы, те самые грозные «ворота Святого Романа», против которых с таким яростным упорством целых два месяца сряду бился всеми своими избранными силами, каменными ядрами, пушками, осадными башнями неистовый Магомет II и которые с тех пор стали носить историческое имя «ворот пушки», Топкапы.

Я читал много описаний падения Византии, и в греческих хрониках, и у европейских историков, но ни одно из них не рисует так ярко, так потрясающе геройства и ужасов этой исполинской борьбы, как простые и глубокие строки Воскресенской летописи…

Это был действительно бой на жизнь и на смерть, бой титанов, а не людей. Развращенная и изнеженная Византия XV века возродилась на мгновение в своих предсмертных судорогах и прикрыла свою могилу богатырскою доблестью Спарты и Древнего Рима. Последний Палеолог, последний Цезарь Римский, свил геройский и мученический венок своему, когда-то славному, посрамленному отечеству…

Рядом с этим средневековым паладином христианства, воскресившим в себе Готфрида и Танкреда, стоит другая колоссальная фигура – генуэзца Джустиниани… Его подвиги – это блестящая страница из жизнеописаний Плутарха, его образ – это античная статуя классического героя… С 600 человек верной дружины, на четырех небольших галерах он один изо всей христианской Европы явился на призыв христианского императора – умереть за христианство. Он пробился через разгромленные им флотилии турок и вошел в осажденный Константинополь. С этого дня он стал его мечом, его знаменем, его душою. Везде, где только грозила опасность, везде, где гремело оружие, где нужно было ободрить войска, изобрести и приготовить средства отпора, опрокинуть ворвавшегося врага, – везде первым являлся «Зустунея»… Ночью он строит башни и разрушенные стены, взрывает минами стенобитные машины турок; днем он в советах царя, на зубцах бойниц, во главе защитников, «рыща по стенам, укрепляюще и понуждаше люди». Мужи, крепкие духом, крепкие мышцами, бились на стенах христианской столицы, но их была ничтожная горсть сравнительно с несметными полчищами победоносных варваров, облегших кругом столицу, с яростным фанатизмом умиравших тысячами во славу своего пророка.

«Един бияшеся с тысячью, а два с тмою», – говорит летописец.

«Кий язык может исповедати или изрещи тоя беды и страсти! падаху бо трупиа обеих стран, яко снопы со забрал и кровь их течаше яко реки. И наполнишася рвы трупия человеча до врху, яко чрез их ходити туркам, аки по степенем, битися, мертвые бо им бяху мост и лествица ко граду: такоже и потоци и брега вокруг града наполнишася трупиа, и илименю Галатскому кроваву быти: тако сильно и нещадно сечахуся…»

35 000 турецких трупов насчитано было во рвах и на стенах только после одного приступа. А что ни день, то новый приступ, то новая кровь!..

«Турки на всех местах биахуся без престани, день и ночь пременягощеся, не дающе ни мало опочинути градскым людем.

И бысть сеча зла и преужасна; от пушечного бою и от пищального стуку, и от зуку звоннага, и от гласов воплей, и от кричания от обоих людей, и от трескоты оружий, такоже от плача и рыдания градских людей, и жен и детей, яко земли колебатися и не бе слышати друг друга, что глаголет; бысть яко гром велий; от множества огня и стреляния пушек и пищалей обеих стран дымное курение сгустився покры град и войско все, яко не видети друг друга, с кем ся бьет, и с зелнаго духу многим умрети, и сечахуся имаяся на всех стенах, дондеже нощная тма их раздели».

Более двух месяцев сряду возобновлялись без отдыха отчаянные приступы Магомета. Он приказал вылить две новые громадные пушки и заряжал их каменными ядрами: «едино ядро в колено, а другое в пояс»; он построил перед стенами неприступную осадную башню, обитую сырыми