Золото Ольхового ущелья - Джеймс Уиллард Шульц

Джорджа Айвса за убийство Николаса Тибольта. Часом спустя суд объявил перерыв, не достигнув согласия. Старатели разошлись по домам, недовольные тем, что защите удалось изменить ход процесса.

В течение дня мы с Саутмэйдом кругами ходили вокруг толпы, надеясь найти тех, кто заманил нас в ловушку, но никого не нашли. Джима Бреди мы тоже не видели.

Вечером, перед возвращением в лагерь, мы нашли в вигваме Несущего Орла, который пел и улыбался чему-то, что пока держал в тайне. Его тетушка приготовила булочки в голландской печи[2], кофе был горячим, на углях в очаге стояли две сковородки с жареным мясом.

– Кахкицойт – еда готова, – сказала она, и мы, голодные, набросились на нее.

Мне показалось, что я никогда не ел более вкусного мяса, и сказал об этом. Саутмэйд и дядя со мной согласились. Бобер Билл и Сноу не сказали ни слова и продолжали есть. Мы хотели знать, что это за мясо, и Бобер Билл сказал, что это молодой поросенок, их он пробовал достаточно и легко узнает его вкус.

В конце ужина, тем не менее, миссис Сноу сказала что-то Несущему Орла, и тот, потянувшись назад, достал из-под куска холста шкуру большого горного льва!

– Вот это, – сказала миссис Сноу, – то, что мы ели: мясо большой кошки.

Надо сказать, мясо было неплохим. По вкусу и запаху оно напоминало мясо годовалого поросенка.

– Их было двое, он и его жена, – знаками сказал мне Несущий Орла. – Его жена убежала, но рано утром я пойду и её тоже убью.

На следующее утро, когда все собрались, советники присяжных объявили, что заседание должно быть закончено до трех часов дня, и все приветствовали это решение громкими аплодисментами. Заседание началось с попытки установить, есть ли алиби у Айвса, потому что первые свидетельства оказались фальшивыми. Прибежал Том Делаван, влез в толпу, криком зовя Сноу, дядю, Бобра Билла и меня, и мы вышли ему навстречу.

– Вас ограбили, – сказал он, с трудом переводя дыхание. – И миссис Сноу серьезно пострадала. Вам лучше поторопиться домой.

Мы выбрались из толпы и побежали в лагерь, где нашли миссис Сноу. Она сидела перед вигвамом, стонала и прижимала руку к кровоточащей ране над левым ухом. Входной полог был отброшен, и, заглянув внутрь, мы увидели, что самый новый тайник разрыт. В других многих местах земля была истыкана лопатой – это сделал грабитель в поисках тайника. Но основной тайник он не нашел – тот, что между входом и очагом.

Миссис Сноу сказала, что сидела на лежанке, шила мокасин, когда вдруг вошел мужчина и ударил ее рукояткой револьвера; она потеряла сознание. Придя в себя, она увидела, что мужчина выходит из вигвама. Она доползла до входа, чтобы проследить за ним. Он сел на лошадь – мою лошадь – и поскакал вниз по ущелью, и скрылся среди холмов.

Внезапно вошёл мужчина

Она хотела пойти к нам, но оказалось, что слишком слаба, чтобы идти. Сев на землю, она увидела Несущего Орла, который возвращался с охоты с другим горным львом, и, знаками сказав ему поторопиться к ней, рассказала ему, что случилось, и указала ему на грабителя, который как раз оказался на вершине высокого холма. Несущий Орла сбросил на землю тушу горного льва и поскакал за вором, чтобы нагнать его и убить. Да, она точно знает, что вор уехал на моей лошади. А где туша льва? Да вот тут, за кустами полыни.

Там она и лежала. Большая пума-самка, «жена», о которой говорил Несущий Орла, была убита выстрелом в основание черепа.

– Сколько было в тайнике? – спросил Саутмэйд.

– На полторы тысячи долларов золотого песка, – ответил Бобёр Билл.

– Поспешим к лошадям, оседлаем пару и поскачем за этим приятелем, – сказал мне Саутмэйд.

– Нет, господа, ничего подобного! – едва не закричал Бобёр Билл. – Вы свидетели на суде. Будущее ущелья зависит от его исхода. Вы должны держать себя в руках и сказать всё, что знаете, когда вас вызовут.

– Да, и вы можете доверить Несущему Орла позаботиться о грабителе, – сказал Сноу, промывая рану своей жены, которая оказалась несерьезной.

– Да. Не волнуйтесь за моего родственника, Несущего Орла, он принесет вам скальп этой белой собаки, и ваш золотой песок, – вставила миссис Сноу.

Так что мы вернулись на суд, оставив Сноу ухаживать за ней. Мы остановились у за группой свидетелей как раз в тот момент, когда владелец бычьей упряжки рассказывал, как Айвс его ограбил и пытался убить. Мужчина находился там – перед фургоном, где сидели судьи – долгое время, адвокаты пытались всеми способами сбить его с толку, но без успеха. Потом было вызвано еще несколько свидетелей обвинения и защиты, и было уже три часа, а суду конца не было видно, и толпа стала проявлять нетерпение. Но когда Уилбур Сандерс, один из обвинителей, вызвал своим свидетелем Длинного Джона, объявив, что тот даст непререкаемые показания, внутренний круг благонадежных старателей выразил свое удовлетворение, а из толпы друзей подсудимых раздались ругательства.

Длинный Джон постоял там, давая показания, почти до темноты, но при этом не раз менял свои показания. Главным было то, что Айвс пришел в его хижину в тот день, когда произошло убийство, и сказал ему и другим, что убил Тибольта – вот как он сказал:

– Когда я сказал голландцу, что что собираюсь его убить, он стал просить пощадить его. Я велел ему встать на колени. Он это сделал, и я выстрелил ему в голову, когда он читал молитву.

Это стало сенсацией. Толпа издала крик ужаса. Но с внешней части раздались крики:

– Это ложь! Повесить Длинного Джона!

Судья Байрэм объявил, что заседание окончено, и двадцать четыре советника присяжных удалились, чтобы через полчаса вынести вердикт: «Виновен!»

Толпа взревела. Большинство криков были одобрительными, но дружки Айвса кричали, что протестуют, и стали оскорблять судью и присяжных и угрожать, что со всеми разберутся. Тем не менее было решено, что приговор утвержден, и в глубокой тишине, последовавшей за этим, Уилбур Сандерс, храбрейший из когда-либо живших людей, встал в фургоне и произнес:

– Я приговариваю, что этот Джордж Айвс будет повешен за шею и будет висеть так, пока не умрет.

По наступившей тишине, когда все буяны застыли, словно парализованные, стало ясно, что приговор утвержден и будет исполнен. Айвс сразу сломался. Он заплакал и стал умолять дать ему время написать письма родным и помолиться.

Кто-то из стоявших рядом крикнул:

– Спросите его, сколько времени он дал несчастному Тибольту,