От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

Мы завьем веночки

На годы добрые,

На жито густое,

На ячмень колосистый,

На овес ресистый,

На гречку черную,

На капусту белую»[287].

«Где девки шли,

Сарафанами трясли,

Тут рожь густа,

Умолотиста, уколотиста,

С одного-то колоска

Умолотишь три мешка!»[288].

Иными словами: «Мы завиваем венки [из березки], чтобы земля рожала!» В этих случаях, согласно песням, именно девушки помогали земле разродиться. А в следующих случаях, напротив, помощи просили у земли: так, после жатвы женщины катались по земле, чтобы вернуть себе утраченные силы: «Жнива, ты, жнива, подай мою силу на овсяную жниву!»[289].

По мнению Владимира Яковлевича Проппа[290], эти весенние аграрные обряды ясно подчеркивают центральную идею, выраженную в обрядовых играх и песнях, – прямую передачу детородной силы от женщины земле и от земли женщине. Между землей и женщиной существовало отождествление, реализуемое непосредственно женщинами.

Другой обряд, также исключительно женский, исчез раньше обряда с березкой. Это обряд кумления, или договор о женской дружбе, посестримстве. Девушки, сплетя березовые венки и повесив их на дерево, целовали друг друга через венок и клялись в вечной дружбе:

«Вы кумушки, голубушки, подруженьки,

Кумитеся, любитеся, любите меня…»

В некоторых регионах, как отмечает Вера Константиновна Соколова[291], этот обряд был тайным, и, возможно, это одна из причин, почему он был быстрее забыт.

Этот обряд, отчасти тайный, объяснить сложнее. Владимир Яковлевич Пропп дает следующее прочтение: пожелания, высказанные девушками и женщинами, являлись выражением женской солидарности и просьбой к земле, представленной березовыми венками, способствовать материнству. Девушки обменивались пожеланиями следующего типа: «Чтобы не сидеть тебе по подлавочью (в девушках)!», «На лето тебе сына родить!» – обряд кумления был связан с будущим материнством. За этим обрядом, в котором, как мы уже сказали, представители противоположного пола не участвовали, следовал пир, на который уже приглашали молодых людей: «К яичнице допускают парней <…> Когда съедят яичницу, каждая девушка выбирает себе парня и, обнявшись с ним, гуляет у всех на глазах[292]». Как мы видим, после обряда допускалась определенная добрачная свобода, но единение с землей стояло на первом месте. Отношения женщина – земля оставались первостепенными.

Поскольку эти обряды плодородия не были целомудренными, по окончании трапезы девушки и парни собирались вместе, чтобы отправиться на посиделки, где разрешались определенные вольности. Наверняка там они переходили границы дозволенного, но только в рамках посиделок, в такие моменты могли зарождаться новые отношения, а иногда случалось и зачать детей. И все это происходило вдали от глаз старшего поколения (которое, надо заметить, в свое время занималось тем же самым[293]). В практическом плане эти праздники давали молодым людям свободу, разумеется, эфемерную, но которой они стремились воспользоваться. Впоследствии это могло спровоцировать напряженность внутри семьи, а иногда и молчаливое принятие, а значит, серьезно смягчить порой суровое, как мы уже видели, доминирование старшего поколения над младшим, а не мужчин над женщинами. В других жанрах устной традиции, более подробно затрагивающих семейные отношения, мы увидим другие примеры.

Но эти праздники носили не только радостный, идиллический и игровой характер, как это можно было бы подумать после знакомства с работой Веры Константиновны Соколовой. Ей, безусловно, следует отдать должное за обращение к более современным материалам по сравнению с другими авторами, однако именно поэтому в ее труде обнаруживаются определенные пробелы. Как метко замечал еще Николай Михайлович Гальковский[294], «вообще Семик – праздник русалок и мертвых». Владимир Яковлевич Пропп[295], вслед за Дмитрием Константиновичем Зелениным, напоминает, что в утро Семика хоронили заложных мертвецов, тела которых до этого (всю зиму) хранились в специально предназначенных для этого сараях[296]. Таким образом, Семик – это праздник мертвых, в частности умерших насильственной смертью. Дмитрий Константинович Зеленин, в свою очередь, уточняет, что в течение всей Троицкой недели русалки особенно активны и опасны, что нельзя ходить в лес или к реке и что в это время следует поминать заложных мертвецов. Эти праздники, чаще всего совершаемые женщинами, являлись одновременно как днями поминовения усопших, так и праздниками, посвященными весеннему обновлению. Здесь нет противоречия: после зимней смерти природы утверждается ее вечное возрождение – завершались похороны, мертвых поминали, а затем праздновали воскресение.

Это фундаментальное чередование можно найти в христианской Пасхе, с характерным для нее переходом от погружения в могилу до воскресения. Эти обрядовые действия и проявления – нечто гораздо большее, чем просто пасторальный очаровательный праздник (некоторые его аспекты даже жуткие), это культ, религия, построенная вокруг убитого существа, затем воскресшего в растительной форме. Одним словом, мы имеем дело с аграрной религией[297]. И еще: в России важность культа мертвых весной, а не осенью, связана с тем, что посевные работы проходили именно весной. Пшеница в России яровая, а не озимая. Посевные работы начинались 1 мая, в день святого Еремея [на последней неделе пахоты], а закончить посев надо было не позднее 15 июня, дня святого Фита («Кто сеет после Фита, тот прост бывает – хлеб не вызревает» – гласит поговорка[298]). Погребение зерна и его воскресение не только были напрямую связаны с этими религиозными действами, но и являлись их глубинной экономической основой. Когда зерно хоронили, его оплакивали, а затем провоцировали всплески радости, чтобы поспособствовать его «воскресению». Мы вновь встретимся с этими обрядовыми действиями в том, что этнологи называют «плачевой культурой и смеховой культурой». Они, в частности, проявлялись в семейных обрядовых песнях.

Все эти разбросанные по обрядам идеи формируют единый символический комплекс: смерть и воскресение природы, культ мертвых, помогающий новому урожаю, погребение и воскрешение зерна, роль первого плана, отведенная женщинам, поскольку женщина сама по себе является местом погребения и воскресения. Она сама есть жизнь и плодородие.

Отголоски обрядов и образ роженицы

«Бабьи каши»

Этот обряд был приурочен к 26 декабря, празднику Богоматери. Также это был праздник рожениц и повивальных бабок. У нас есть различные свидетельства. «На другой день Рождества Христова празднуют так называемые бабьи каши: многие крестьяне, имеющие детей, с женами вечером ходят к повивальной бабке и приносят ей водку, харч, блюда пирогов или блинов и всякой всячины, и здесь они едят и пьянствуют часто до бела света[299]». В этот день женщины, рожавшие в тот год, и повивальные бабки служили службу иконе Богоматери «Помощь в родах» или иконе «Блаженное чрево». Другой текст рассказывает, что после этой службы роженицы дарили повивальным бабкам