Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

– Ну и…

– Все, Миша, все, жизнь покажет, как дела будут дальше складываться. Там, внизу, у его подъезда даже пара полицейских в гражданке дежурит. Что-то там не все по-хорошему, видно, происходит. И мэр наш себе места не находит. Да еще и сын его пропал. Связано ли это между собой или нет, трудно сказать. Хотя… – Игорь прикурил сигарету и, откашлявшись, продолжил: – Хотя Витька – это Витька, он с детства помешан на своих раскопках. Слышал, что он уже не раз так пропадал и после этого через месяц-два появлялся на свет божий с кучей различных находок, так сказать. Вот моя жинка за неубранную битую посуду мне уши поотрывала бы, а этот только тем и живет, что со столов наших предков ее в музей тащит, – сплюнул Игорь. – Не знаю, как его только Инга выносит.

– Да у нее вроде бизнес немаленький, а с ним и не до мужа.

– Ну, может, и так. Баба падкая на юнцов.

– Сам бы, наверное, хотел быть между ними.

– Ха, – громко усмехнулся Игорь. – Ну, кто чем болеет, тот о том и говорит. – И похлопал по плечу Михаила. – Ну ладно, не обижайся, давай немножко провожу тебя, а то если шеф вызывает с утра, то…

4

Звонок от Алексея Мишурина был неожиданным. Как раз в тот момент произошел, когда Михаил поравнялся с больницей.

В реанимации из шести коек было прохладно и резко пахло лекарствами. Закрыв шторой кровать, на которой лежало израненное, забинтованное до головы тело Бориса Пантелеймоновича, Алексей подтолкнул Михаила к кровати больного и встал сзади, чтобы не мешать ему.

Филиппов долго рассматривал Балабанова, пытаясь настроиться на работу с этим человеком. Но никак не мог этого сделать, в голову лезли неприятные воспоминания об Пантелеймоновиче. Вернее, антипатия, которая рождалась из слухов о нем. То, говорили, что Балабанов еще в девяностых годах выдавил в городе всех частных торговцев спиртным. Делал их инвалидами или вообще «убирал». А сейчас, говорят, стал главным поставщиком продуктов в город, содержит пару крупных магазинов, кафе, рестораны. Года три назад здесь побывали его конкуренты, но Пантелеймонович выкрутился и сейчас продолжает заниматься своими делами.

«Жить-то хочешь?» – спросил про себя Михаил у бессознательного тела Балабанова.

Но оно продолжало молчать, принимая в себя прозрачную жидкость из капельницы.

«Ну что ж, не хочешь, тогда пора покинуть тебе этот мир. Сегодня пойду в церковь, попрошу… – И в это мгновение вокруг тела Бориса Пантелеймоновича образовалась салатовая аура, тонкая, дрожащая, словно от холода. Глаза больного открылись, это уловил Михаил только от брызнувших из них искорок. А так их совсем не видно было на фоне темного сине-бордового синяка, закрывавшего часть лба и почти все лицо. Видно, это и есть отметина от лапы шатуна. – Ну что, будем говорить?»

Аура еще сильнее задрожала, и нижняя челюсть Балабанова стала опадать вниз, отделяясь от верхней. Это тут же приметил терапевт, но Михаил удержал его и продолжил начатый разговор.

«Зачем тебе Виктор?»

Аура начала становиться светлее и исчезла.

«Ну что ж. – Михаил повернулся спиной к израненному человеку и, пропустив Алексея к нему, потихонечку стал отодвигать заграждающую ему проход штору. Но тут же что-то сильное дернуло его за плечо. Это оказался не Алексей, нагнувшийся к больному и поправляющий повязку на его подбородке, а что-то плохо видимое между ним и Михаилом, размытое в воздухе. – Продолжай», – подумал Филиппов.

Но тут же осекся, чувствуя, что это был совсем не Пантелеймонович, а что-то больше него.

«Кто ты?» – спросил Михаил.

Но нечто только с силой оттолкнуло Михаила от себя, и в то же мгновение раздалось громкое дыхание больного, быстрое, словно насос, поглощающий воздух.

– Спасибо, Миша, – услышал он радостный голос Мишурина, тут же забегавшего вокруг койки Пантелеймоновича. – Фу-у, как вовремя я тебе позвонил, а то думал, с ним уже все. Смотри, как дышит, а как сердце заработало! – то ли себе, то ли Михаилу быстро, сбиваясь, тараторил врач. – Ой, Мишенька, спасибо тебе, а то уж думал, что мне конец…

«Кто ты? Медведь? Нет? Кто же ты?»

И в ответ Михаил тут же почувствовал мощную волну, своей тяжестью прошедшую через него насквозь, пронзая кости груди, легкие, сердце…

– Фу-у! – вздохнул Михаил и невольно схватился за дужку кровати, пытаясь удержаться на ногах. И тут же увидел мутный воздух, приблизившийся к нему. Но Михаил не поддался испугу, а, превозмогая себя, прошептал: «О, Боже, защити меня от этих сил».

Через несколько секунд, а может, и минут Михаил начал приходить в себя. Доктору и медсестре, крутившимся вокруг кровати Пантелеймоновича, как огромным белым бабочкам, не было дела до Филиппова. А наоборот, он, оставшись у кровати Балабанова, похоже, им даже мешал. Поэтому, понимая, что сейчас вызвать на «откровенный разговор» Пантелеймоновича не получится, решил потихонечку выйти из реанимационного отделения. А вот то, мутное, которое хозяйствовало над телом и, похоже, сознанием Пантелеймоновича, продолжало сопровождать Михаила. Только теперь оно было в несколько раз больше, чем в начале. Выйдя из приемного покоя больницы, остановился на веранде и посмотрел другими глазами на ЭТО. И удивлению не было предела: перед ним было что-то похожее на всадника на коне.

– Кто вы? – Резкий женский голос, раздавшийся сзади, испугал Михаила.

Это была молодая женщина в белом халате. Она спустилась по лесенке к Михаилу и остановилась. Филиппов, попятившись назад, продолжал смотреть сквозь нее на то мутное, непрозрачное очертание воздуха. Непонятное состояние мужчины несколько озадачило ее и, обернувшись, ничего не увидев за собой, она зацокала языком:

– Да что с вами? Вы кто? Вам плохо? Гражданин?

– Екатерина Дмитриевна, – прервал ее любопытство голос вышедшего на веранду врача Алексея. – Оставьте его в покое, приготовьте комплекс от сердечного приступа. – И, взяв за руку Михаила, прищурившись, смотрел в его глаза. – Спасибо тебе, по гроб жизни буду признателен. Думал, что это его последняя ночь.

Михаил почувствовал свежесть, приходящую ему в голову, а за ней и покой.

…Спустившись с больничного крыльца, он остановился у скамейки, вдыхая прохладный воздух ночного июня, настоянный на запахах цветущей акации и пробивающихся новых росточков сосен, выстроившихся, как солдаты, вокруг аллеи. И в то же время Михаил стал вслушиваться, словно желая услышать цоканье копыт коня и голос того самого всадника. Ничего, и, посмотрев на часы, быстро пошел в сторону своего дома, где за темными очертаниями построек забрезжили всполохи просыпающегося солнца. Как это красиво! Если бы не красный свет светофора, то,