Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

– На могильнике копались, – успокоившись, сел на стул Виктор, – позапрошлого века, скорее всего. А вышли в тот район по Сосьве, потом по реке Пунга и по ручьям, впадавшим в нее. Весной они разлиты, болота неглубокие, торф во льду, так что можно куда угодно пройти. А карта-то у них была какая-либо?

– Да, Аносенко, это их участковый, сказал, что на пергаментной бумаге фломастером было что-то нарисовано.

– И солнце нарисовано слева, а справа – луна, красным фломастером.

– Да, да. Написал о них заметку, отправил своим, но что-то молчат. Может, что-то добавить там, подскажи.

– А что говорить? Нашли ребята карту, посмотрели, а там нарисовано несколько могильников, обозначенных буквой «З». Это значит «захоронения». А они что угодно могли подумать по этому поводу. Например, золото. Но, скорее всего, это черные археологи, – подсказал Виктор, – кладоискатели. Такая информация тебе что-то даст?

– Хм, – удивился Михаил. – Мне то же самое, один в один, сказал и егерь. А самое интересное, там один югорчанин.

– Вот если хочешь, то и возьми у него интервью, что его подтолкнуло лезть в пунгинские болота…

…Зашедшая в кабинет Вера Федоровна, работница музея, вспугнула Михаила.

– Ой, извините! – увидев, вскрикнула она. – Ой, извините, что без стука, – поставила на стол поднос с чашкой кофе, блюдце с конфетами и села напротив Михаила. – Там, на столе у Виктора Викторовича, есть еще какие-то листочки с непонятными цифрами и буквами, может, они вам что-нибудь подскажут?

– Хорошо, сейчас посмотрю.

– А как вы думаете, где Виктор Викторович? – не отрывая глаз от Михаила, спросила Вера Федоровна.

– Может, его жена знает? – вопросительно посмотрел на работницу музея Михаил.

– Инга Сергеевна, меня саму об этом спрашивала. А что ей сказать даже не знаю. Ведь так уже не первый раз происходит, – подтерев платочком на щеке слезу, прошептала Вера Федоровна. – Он такой человек, настоящий археолог. Даже золото находит, – еще громче стала шептать музейная работница, – представляете? Вы только никому не говорите. Это, наверное, он что-то там заново нашел и в какой-нибудь город поехал продать это.

– Да что вы говорите?

– Да, да, я это сама слышала. Я там мыла полы. – Вера Федоровна махнула рукой в сторону двери. – Так он кому-то по телефону говорил, что нашел то, что нельзя даже оценить. Представляете?

– А когда это было?

– Так постоянно он кому-то это говорит по телефону. Я когда об этом сказала Инге Сергеевне, так она просила подслушивать его, а то опять куда-нибудь уедет, а сейчас знаете как опасно? Что-нибудь подсыплют ему в кофе, и память у человека стерта. Это как называется, а-а? Погодите-ка, позабылось.

– Амнезия.

– Вот-вот.

– Так вы же можете и позабыть, что он скажет, или у вас память хорошая?

– Ой, да, – махнула рукой Вера Федоровна, я-то еще молода, совсем молода, мне только пятьдесят и еще немножко стукнуло. А Инга Сергеевна, – снова зашептала уборщица, – мне диктофон дала. Как слышу, что Виктор Викторович по телефону говорит, так я тут же прихожу, пыль у него протираю и диктофон включаю.

– И как, о чем это он по телефону говорит?

– О золоте всякие истории рассказывает. Во-от, а перед тем как в последний раз уйти, он меня к себе не пустил.

– Ну а вы хоть что-то расслышали, о чем он по телефону говорил?

– Да что-то совсем непонятно, куда-то идти собирался: или в магазин или к другу. Чтой-то такое говорил. – Вера Федоровна задумалась. – Не помню чтой-то. То с утра чи пять, чи шесть часов идти к солнцу. Наверное, стихи чьи-то читал.

– А что вы по этому поводу Инге Сергеевне сказали?

– А ничего, я че, дура? Она же меня сразу на смех поднимет. Да и стихи я на слух не запоминаю. Да и в школе их не учила…

2

Перед тем как выйти из кабинета директора музея, в котором с чашкой кофе оставался Михаил, Вера Федоровна вдруг ойкнула, что-то вспомнив, подошла к полочкам с книгами и вытащила одну из них в темно-синем переплете.

– Вот, Михаил Михайлович, теперь мне поверите, думаю, – глубоко вздохнув, положила ее перед гостем и резко развернувшись, вышла из кабинета.

Эта книга была еженедельником. Заголовок сразу же привлек внимание: «Город двух Солнц».

Михаил открыл ее и начал читать.

«Родомир, кряжистый мужчина, крепкого телосложения, сильно сжав коленями бока лося, заставил животное остановиться. Рог с трудом повиновался хозяину. Его ноздри улавливали медвежий запах, который волнами страха гнал его в плотные заросли березняка. Лось был уже немолод, как и его хозяин, с которым он прожил уже много лет. Но то, что его хозяин сотворил, животное и пугало, и еще сильнее подчиняло Родомиру.

Рог, оставленный Родомиром на сопке, поросшей беломошником, был крепко привязан к двум соснам. Запах хозяина он постоянно чуял, но увидеть его никак не мог. И как только ни пытался лось сорвать с себя сдавливающие до боли шею веревки из сухожилий, но ничего не получалось, а когда почувствовал, что по шее полоснула боль, учуял кровь. Свою вязкую кровь, стекающую с его шерсти и забирающую силы. Ноги становились мягкими, копыта тяжелыми, он их с большим трудом мог оторвать от мха, мелкого кустарника. Сон забирал с собой его силу…

И когда медведь набросился на Рога, он уже ничего не мог сделать, а только что есть силы брыкаться. Из последних сил Рог открыл свои глаза, со страху вскочил и кинулся в лес, но сухожилья, стягивающие его задние ноги, не дали этого сделать, и он завалился на бок и, превозмогая боль, смотрел, как его хозяин вскинул на ветки дерева огромного медведя. Как страшен был для Рога этот зверь, но боязнь почему-то стала пропадать. Он уже много раз видел, как Родомир снимал шкуру с медведя, который оставался раздетым и пахнущий неприятным и страшным запахом, но его лось уже не боялся.

Боль в ногах еще не прошла, но Рог на нее уже не обращал внимания. Пытаясь набить рот мягкими и сочными листочками и ягодками можжевельника, иглами молодой сосны и белого мха, он больше ничего не хотел, а только есть, есть и есть. А от огня, разведенного на земле, пахло кисло-сладким неприятным запахом, от которого Рог, фыркая, прятал нос в пахнущие иголки сосновых веток, наваленных с ним рядом, в ветки можжевельника, с аппетитом пережевывая их.

Но недолго длилась эта радость у Рога. Родомир был жесток, ухватив больно Рога за ноздри,