Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Грузовиков Man[107], припаркованных перед поездом, больше, чем обычно, а машина скорой помощи (Sanka), украшенная красным крестом, стоит на самом пандусе[108]. «Увидев логотип Красного Креста на грузовиках, я успокоилась. Как же я была наивна!» – говорит Лилли Зонненфельд[109]. Узники из команды «Канада», ответственные за сбор чемоданов с пандуса и укладку их на грузовики, поражены. Почему так много врачей? И почему так много машин? Неужели в этом поезде узников намного больше, чем в предыдущих?

Сначала эсэсовцы ведут колонну женщин и детей вперед к врачам, которые мановением руки отправляют пожилых женщин и матерей с детьми в одну сторону, а здоровых и крепких – в другую. По рядам работников «Канады» пробегает слово «селекция». Sortierung! По одну сторону – слабые. По другую – рабы, пригодные для работы. Эсэсовцы больше не хотят тратить время, принимая в лагерь бесполезные рты.

Поначалу селекция проходит гладко. Затем ситуация ухудшается. Женщины отказываются разлучаться со своими престарелыми матерями. Эсэсовцы нервничают из-за жары и света прожекторов. Они несколько раз стреляют в толпу, которая успокаивается в надежде на пощаду.

Эрвин Бартель (17044), секретарь в мужском лагере, расскажет на Франкфуртском процессе, что прибытие конвоя 4 июля опустошило его, потому что с того дня «записи» должны были измениться. «Штарк вошел в кабинет, его глаза остекленели, а мундир был покрыт пылью. Он опустился на стул и приказал подать себе воды. Затем он велел мне написать телекс, чтобы проинформировать бюро Главного управления имперской безопасности Рейха[110] о том, что конвой прибыл. РСХА хотело быть в курсе всего происходящего, и переписка между Ораниенбургом и Освенцимом велась ежедневно и непрерывно».

В первой строке телекса Бартель записывает количество мужчин, женщин и детей: одна тысяча человек. Во второй строке указано количество заключенных, принятых в лагерь: 264 мужчины и 108 женщин. «Штарк приказал мне произвести вычитание и подвести итог на третьей строке, за которой последуют слова Gesondert untergebracht, написанные отдельно».

Сердце Бартеля бешено стучит, когда он выводит «628», затем формулу. Куда подевались эти люди? Но вопросы задавать запрещено. Штарк выхватывает у него бумагу и комкает ее, выкрикивая, что ему нужны только две буквы – GU, только GU!

Бартель повинуется. Штарк ставит на бланке свою подпись и передает его Грабнеру, который должен поставить свою. Результаты приводят в ужас. В этот день в лагерь приняты лишь 10 % от первоначальной численности конвоя. После аббревиатуры SB, означающей Sonderbehandlung (специальное лечение), слово-прикрытие, означающее «казнь», Освенцим вводит новый код в ежедневной переписке с Берлином для обозначения количества пассажиров, которые никогда не будут зачислены в лагерь, никогда не будут зарегистрированы как прибывшие на пандус. Они просто будут убиты в газовой камере, как только сойдут с поезда.

До самого своего отъезда из Освенцима Бартель писал телекс по каждому прибытию конвоя, в котором сообщал о количестве мужчин, женщин и детей, отправленных на смерть, и о количестве пассажиров, принятых в лагерь. Вскоре он заметил, что телексы, отправляемые из Ораниенбурга, были подписаны неким Артуром Либехеншелем[111]. «Когда он приехал в лагерь в 1943 году, мы поняли, что он собой представлял».

В июле 1942-го в переполненный женский лагерь конвои без устали следовали один за другим. Тысячи вновь прибывших высыпали на перрон, и эта масса делилась на три шеренги: две небольшие, состоящие из молодых и крепких мужчин и женщин, которых эсэсовцы отводят в лагерь, третью составляли все остальные, которых отправляют к грузовикам, направлявшимся в «красно-белые дома»[112], где людей травят газом.

Дежурные отряды СС вызывали к пандусу каждую ночь. Несмотря на ненависть к евреям, эсэсовские часовые мучились от невыносимой тревоги. Регулярно перед их глазами повторялись душераздирающие сцены с криками, лаем собак и светом прожекторов. Для поднятия морального духа эсэсовцев Грабнер решает выдавать тем из них, кого назначают на пандус, премию. Вместе с половиной бутылки шнапса, сигаретами и дополнительным пайком эсэсовцы «проглатывают» угрызения совести и сотнями вызываются добровольцами. Алкоголь удесятеряет их жестокость и цинизм. У всех них на уме только одно: отстоять наряд и напиться.

Визит Гиммлера

Лангефельд сообщает секретарям управления кадров, что Гиммлер объявил о своем визите в Освенцим. «Гиммлер едет!» – пронеслось по баракам. Словацкие девочки-подростки были заинтригованы. Этте Циммершпиц было 11 лет, когда эсэсовцы конфисковали у евреев радиоприемники. Она не знает, кто такой Гиммлер. Она спрашивает у капо, отбывавшей срок в Равенсбрюке, а ныне – в Освенциме за кражу велосипеда: «Кто такой Гиммлер?» Капо смотрит на нее, словно на сумасшедшую: «В каком мире ты живешь?» «В лагерном», – отвечает Этта.

Aufseherinnen приказывают убрать в бараках, потому что Гиммлер может захотеть осмотреть корпуса. Клодетт Блох вспоминает: «Нам приходилось немыслимо много убирать, в частности, драить плитку, в ущерб уходу за больными в лазарете».

17 июля 1942 года[113] в 15:15 самолет с Генрихом Гиммлером и немецкими бизнесменами на борту приземлился на летном поле аэропорта Катовице. Делегация была принята комитетом по встрече почетных гостей, сформированным Рудольфом Гессом и Иоахимом Цезарем; затем все расселись по автомобилям и направились в Освенцим, украшенный огромными флагами со свастикой.

Программа двухдневного визита была очень насыщенной: посещение завода IG Farben, который будет производить синтетический каучук, теплицы в Райско, а также остановка перед 2-м бункером[114] в Биркенау (фермерским домом, покрытым белой штукатуркой), чтобы присутствовать при отравлении газом голландского конвоя. Каждый этап визита запечатлен на память фотографами-эсэсовцами лагеря, Бернхардом Вальтером и Эрнстом Хофманом. Будут сделаны сотни снимков, но двум нацистам не разрешат фотографировать убийство голландских евреев. После этого этапа программы начнутся торжества. По дороге на прием Гиммлер прикажет Гессу впредь сжигать трупы, потому что, предупреждает он, санитарная обстановка может стать катастрофической.

На второй день Гиммлер посетит склады «Канады», конюшни, мясную лавку и пекарню, а затем пройдет через ворота с надписью «Arbeit macht frei» между Гессом и Цезарем, вместе с влиятельными промышленниками в летних костюмах, которые явились, чтобы договориться о стоимости труда рабов в день.

Чтобы развлечь Гиммлера, Лангефельд организовала избиение дубинками. Aufseherinnen поставили десять узниц перед десятью табуретами. Гнетущая тишина опустилась на ряды женщин. Рая Каган вздрагивает при виде одной из француженок из своего конвоя[115]. Этта Циммершпиц кусает губы, узнав «двух девушек из Попрада».

Раздаются крики «Achtung! Achtung!». В женский сектор входит маленький тщедушный человечек в черной эсэсовской форме, которая, казалось, висела на его теле, как на вешалке. Лангефельд поднимает указательный палец. Зеленые треугольники сгоняют узниц с табуреток, Aufseherinnen поднимают хлысты.

Прижавшись к окнам третьего блока, за поркой наблюдает персонал больницы. Маргита Швальбова пишет: «Женщин с поднятыми юбками привязывали к деревянной балке. Двадцать пять