Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Нет ни стен, ни дверей. Никакого уединения. Деревянный брус на двух подпорках служит пандусом, чтобы пройти по склизкой дорожке. Все происходит в неописуемой спешке. Те, кто ждет, кричат, что время идет. Вошедшие в яму едва успели присесть, как капо уже вопит: «Вон, вон, вон!» Чтобы заставить сидящих поторопиться, капо посылает к яме еще один поток женщин, подскальзывающихся на испражнениях и до смерти напуганных мыслью о том, что они могут упасть в канаву.

Когда звучит свисток к перекличке, капо закрывает уборные и дубинкой разгоняет толпу, усмехаясь: «Писайте стоя!» Пальцы судорожно сжаты, мышцы напряжены, заключенные во время пересчета борются с позывами к мочеиспусканию – одно из самых страшных унижений, по их признанию. Те, чьи сфинктеры расслабляются, знают, что они фатально движутся в сторону полного морального падения.

В своих мемуарах Рудольф Гесс признает: «Женщинам было в тысячу раз труднее, чем мужчинам, угнетающе и опасно, потому что условия жизни в женском лагере были хуже. У них было меньше жизненного пространства, гигиенические и санитарные условия были хуже».

Удивительно, как Гесс осмеливается описывать эту ситуацию, не обвиняя себя в ее создании. Фрэнсис Манджел Тэк подтверждает его слова: «У нас не было воды и туалетов. Кухня находилась в задней части лагеря, и нам приходилось носить пятидесятилитровые бочки с кипятком за сотни метров. Мы поручали эту работу девушкам из новых конвоев. У них еще были силы. Но через два дня новенькие отказались нам подчиняться».

Тем, кто ходил на кухню, приходилось вставать на час раньше остальных, чтобы пронести бочки с кипятком через темную ночь и канавы. Добровольцев становилось все меньше и меньше. «В некоторых блоках привозили только одну бочку, а не три или четыре, как разрешали эсэсовцы. И эту единственную бочку делили между узницами», – завершает свой рассказ Фрэнсис.

Когда бочки прибывали, начиналась толчея. Каждая хотела, чтобы ее пустили пить раньше других, выпить в два раза больше, чем остальные, потому что все они знали, что не получат больше никакой жидкости до самого вечера. Они также знали, что питье достанется первым успевшим. Женщины теряют голову, толкаются, пинаются, локтями пробивая себе путь к бочке. «Потом все выходило из-под контроля, – рассказывает Дженни Шпритцер. – Женщины дрались из-за нескольких капель кофе. Если содержимое бочек проливалось в грязь, они бросались к лужам и пили из них».

Отправка на работу

Часом позже капо издавали пронзительный крик: «Arbeitformirung! Построиться на работу! Построиться на работу!». Женщины строились в шеренги. Только секретаршам из кадрового управления, уборщицам, блоковым и медперсоналу разрешалось оставаться в лагере.

Остальным приходилось пешком преодолевать километры, чтобы добраться до места работы. Женщины из «Канады», которых можно было узнать по белым платкам в черный горошек на голове, отправлялись на бельевые склады; прачек, гладильщиц и швей ждали в Stabsgebäude; секретари направлялись в Standesamt и Kommandantur. Сельскохозяйственные команды шли в Райско, а команды по сносу зданий – на строительные площадки, поскольку Биркенау продолжал расширяться.

Сигнал отправляться на работу давался, когда эсэсовец Шварц, начальник бюро труда, и Schutz Мюллер выходили из своего автомобиля, чтобы пересчитывать женщин перед массивными Браденбургскими воротами. Веслава Бычиньская (13174), 16-летняя уроженка города Радом, чья мать, замученная гестапо, покончила жизнь самоубийством, удушившись собственным бюстгальтером, говорит: «Шагающие женщины не хотели привлекать внимания. Они просто хотели быть частью толпы, и ничего больше. Самое безопасное место – в середине шеренги. А те, кто находится по краям, получают по голове дубинками, с помощью которых эсэсовцы пересчитывают женщин».

Прижимая к носу платки, Шварц и Мюллер смотрят на этих худых, грязных, лысых, испуганных узниц, которые опускают взгляд, надеясь остаться незамеченными. Тех, кто не поспевает за шеренгой, бьют. Перед этими офицерами женщины должны идти буквально строевым шагом.

Когда уходит последняя команда, в лагере воцаряется тишина. Шварц и Мюллер возвращаются в бюро трудовых ресурсов. Они стоят перед доской, на которой указаны места, куда капо отводят узниц, и рассуждают в присутствии секретарш, словно перед ними мебель. Шварц с Мюллером решают присвоить порядковый номер каждой команде, чтобы упростить записи.

Талант, красота и образование не имели для эсэсовцев никакого значения. Доктора наук, философы, этнографы – такие, как Дебора Лифшиц[134], депортированная в Дранси по возвращении из экспедиции в Судан, – таскали кирпичи и балки в составе «внешних» команд. Женщины, не осведомленные о строительных планах СС, были убеждены, что их заставляют этим заниматься, чтобы мучить никому не нужной работой. Многие выжившие повторяют: «Нацисты старались занимать нас делом, приказывали перетаскивать камни из одного места в другое, просто так, чтобы измотать нас.

Между Освенцимом и подлагерем Биркенау дороги были забиты тысячами заключенных. Колонны женщин направлялись в Освенцим, колонны мужчин – в Биркенау. Чтобы избежать такого наплыва, эсэсовцы направляли секретарей Politische Abteilung по другому маршруту. «По дороге мы находили перчатки, кукол, туфли, шляпы», – вспоминает Рая Каган. Девушки-секретарши поняли, что эта дорога тянулась до самых газовых камер, расположенных в двух старых фермерских домах[135], «красном доме» и «белом доме», – последней остановки для пассажиров, не прошедших селекцию на пандусе.

Когда девушки приходят в Standesamt, их встречает Кристан, который вырывается из своего кабинета, как демон. «Каковы условия в Биркенау?» Дженни Шпритцер отчитывается об ужасающем состоянии женского лагеря: отсутствии доступа к воде, грязных туалетах, переполненных бараках. Кристан страдал фобией: он оттирал дверные ручки носовым платком, открывал двери локтем, держался на расстоянии трех метров от евреек. Эсэсовец запаниковал. Он приказывает женщинам вымыться перед началом работы. И подает сигнал охраннику, чтобы тот проводил их на офицерскую кухню.

Мученичество голландок

Когда в сумерках команды возвращаются в лагерь, те, у кого был доступ к кранам, принесли бутылки с водой, чтобы утолить жажду подруг по несчастью.

В ту ночь в лагере раздавались крики. «Это длилось всю ночь!» – пишет Рая Каган. Проходили часы, а крики не смолкали. Наутро история обошла весь лагерь. «Голландки взбунтовались против условий жизни в лагере и назвали немецкую капо Deutsches Schwein (немецкой свиньей), – объясняет Дженни Шпритцер. – Капо позвала на помощь зеленые и черные треугольники, которые бросились на голландок. Они на всю ночь выставили узниц на улицу. Тех, кто падал или терял сознание, бросали в канаву», – рассказывает Рене Веселы.

Встав на краю канавы, прорытой под заборами, капо мешали голландкам выходить из воды, осыпая их ударами дубинок по голове. Элизабет Хербст (4085), 28 лет, уроженка словацкого города Кежмарок, рассказала на суде по делу лагеря Берген-Бельзен: «Барахтаясь в воде, я видела от десяти до двадцати женщин и около десятка трупов, плавающих