Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

ночь секретарши были казнены эсэсовцами. «Наша жизнь была лучше, чем у наших подруг, но душевные терзания были невыносимы <…> Мы, секретари, знали точное число мужчин и женщин, убитых в тот или иной день», – вспоминает Рене Веселы.

Кроме того, Aufseherinnen, жившие на верхних этажах Stabsgebäude, ежевечерне развлекались с солдатами СС. Они смеялись, пили и весело танцевали на одном из этажей, который превращался в кабаре[137]. Издаваемый ими шум продолжался всю ночь. Гесс запретил эти ночные вечеринки в 1943 году.

Женская больница

Немецкая коммунистка Герда Шнайдер, 40 лет, была назначена Lagerälteste больницы, организованной в корпусах № 23 и 24. Верная нацистскому мировоззрению, Oberaufseherin ввела сегрегацию пациенток: блок № 23 был отдан немкам, 24-й предназначен для полек. Евреек впредь госпитализировать не разрешалось; они могли посещать только лазарет. Мы мало знаем о прошлом Герды Шнайдер, кроме того, что она прошла через лагеря Лихтенбург, Равенсбрюк и Освенцим. Однако Герда написала сценарий к первому фильму, снятому в Биркенау, «Последний этап»[138], вдохновленному судьбой подруг – Анни Блюмауэр и Штеффи Кунке.

Фон Бодмана заменили на доктора Мейера. Маргита Швальбова поясняет: «Мейер[139] – молодой парень, высокий блондин, который редко проявлял мягкость нрава». Он оставался в лагере до октября, когда его сменил врач СС Гельмут Феттер.

В двух больничных корпусах врачами и медсестрами разрешалось работать только еврейкам и немкам. Польские женщины-врачи приходили лечить больных, но эсэсовцы назначали их в команду уборки. Стефания Костюшко (11987), 49 лет, врач общей практики, арестованная за участие в Сопротивлении и отправленная в Освенцим в июне 1942 года, выносит ночные горшки пациентов в блоке № 24. Маленькая, хрупкая, седовласая, Стефания ставит ведра на пол, чтобы незаметно осмотреть пациентку или прошептать несколько добрых слов умирающей, пока ее не застает врасплох немецкая блоковая Клара, которая выгоняет ее из команды[140]. В конце концов она устраивается на работу привратницей.

Находящийся рядом с больницей блок № 28 был разделен на две части: в передней находились врачебный кабинет и секретариат СС, в задней – лазарет, за который отвечала Орли Райхерт. Чтобы пациентки получили лечение, их должен был пропустить врач СС, затем им нужно было зарегистрироваться в секретариате. Их принимают Швальбова и медсестры. «Эсэсовцы давали нам лекарства по капле, – говорит Маргита. – Нам приходилось лечить больных словами утешения».

В шкафу имеются только основные препараты, а также несколько скальпелей и пинцетов, которые медсестрам приходится стерилизовать над пламенем парафиновой лампы. Полек, получивших травмы на стройке, привозят блоковые или кто-то из Läuferinen. Ни одной из них нельзя обратиться в больницу или лазарет без разрешения главной по блоку.

Секретариатом руководит Гертруда Фринке. Под ее началом работают около двадцати женщин, разделенных на две команды. Ирка Анис (7560), 28 лет, – одна из них. На лагерной фотографии она брюнетка, с волосами средней длины. Ей не обрили голову, хотя она еврейка. Ирке Анис «посчастливилось» побывать в тюрьме, прежде чем она попала в лагерь. Она говорит: «Я работала секретарем со знанием иностранного языка в краковском банке. Затем меня нанял немецкий пивовар, который сделал мне Ausweis, чтобы я могла выходить из гетто. 27 апреля часовые СС остановили ее у ворот гетто: Ausweis был просрочен. «Меня забрали вместе с тремя сотнями молодых людей из гетто, список которых был у немцев». Все арестованные были заключены в тюрьму Монтелупих, а в июне отправлены в Освенцим. «Я начала с работы в команде по разбору завалов и через полтора месяца этого ада подруга, работавшая в секретариате больницы, сумела устроить меня в ночную смену немецкой заключенной Гертруды Фринке, сухопарой женщины в очках». Зачем так много секретарш в медпункте? Потому что Ирка и ее коллеги выписывают свидетельства о смерти на умерших женщин, а таких становится все больше и больше.

Женщинам набивают татуировки

Нацисты решили подвергнуть евреек новому испытанию. Им должны были сделать татуировки. Ни немкам из Равенсбрюка, ни полькам нееврейского происхождения, согласно приказу Грабнера, татуировок не требовалось.

Лишь немногие женщины могут вспомнить дату, когда им нанесли татуировку[141]. Но это делалось примерно на восьмой день их пребывания в Биркенау и, в любом случае, до конца первого месяца. Однажды утром после переклички трое узников в сопровождении часовых вошли в женский лагерь. Первые двое были поляками, третий – словацким евреем, хорошо знакомым девушкам из Братиславы. Он был небольшого роста, с бледно-голубыми глазами, обладал хорошо подвешенным языком и смекалкой. Людвиг Айзенберг[142] (32407), 26-летний уроженец небольшого местечка Кромпачи, где жили девятнадцать еврейских семей.

Татуировщики разложили на столе свои инструменты – банку с чернилами и доску, из которой торчали две иглы. Как только они были готовы, Aufseherinnen приказали девушкам подойти ближе.

«Нужны две иглы, чтобы наколоть точки и создать рисунок. В противном случае точки получатся слишком мелкими, и татуировка со временем исчезнет», – объясняет Людвиг Айзенберг, имитируя жест телеграфиста.

Еврейки потрясены. Татуировки – это вульгарно и низкопробно, к тому же они запрещены Талмудом, Библией[143] и родителями. Татуировки носили только головорезы и уголовники. «Мы превратились в скотину», – рыдают девушки.

Некоторые вспоминают древнееврейскую нумерологию и складывают цифры своего номера. Те, кто получает число 18, что означает Haï, «жизнь» на иврите, цепляются за надежду обрести свободу. Остальные страдают и отдаются во власть неизбежного. Женщины передают татуировщикам карточку, которую получили по прибытии, и укладывают левое предплечье на стол.

«Я умоляла его сделать мне маленькую татуировку, – рассказывает Ципи. – Я хотела, чтобы она была незаметной». А Фрэнсис Манджел Тэк признается: «Я попросила его сделать мне татуировку как можно выше, почти под мышкой». Людвиг сговорчив. Те, кого он татуировал, носят крошечные номера.

Когда 17-летняя Гизела Фурман (4562), родившаяся в словацком городке Вранов-над-Топлёу, которая «находилась под защитой Lagerälteste, потому что чистила сапоги», положила руку на стол, Людвиг поднял глаза и просиял. Это была взаимная любовь с первого взгляда. В заключении Людвиг поддерживал девушку, давал ей хлеб и подкупил эсэсовцев, чтобы Гизела могла войти в регистрационную команду.

Затем татуировщиков отправили в Освенцим – клеймить секретарш, живущих в подвалах Stabsgebäude. Лилли Зонненфельд рассказывает: «Когда нам наносили татуировки, Дженни Шпритцер горько рыдала. Я попросила ее перестать. Мы не хотели доставлять им радость видеть наши слезы. Дженни Шпритцер ответила: “Но как я смогу снова надеть вечернее платье?”»

Мужчины в женском лагере

Напряжение между Лангефельд и Гессом нарастало. Навязав ей Schutz Мюллера, Гесс решил продублировать должность Aufseherinnen тремя грозными эсэсовцами: еще один удар по престижу Лангефельд, которая не хотела эсэсовцев в «своем» лагере.

Первым был Unterscharführer Ганс Руйтерс, 34 лет, уроженец Лотарингии. Вторым – Rapportführer Антон Таубе, угрюмый уроженец Вены,