Урманов дар - Женя Гравис

– Ива у воды растет, – буркнул Данька. – Сплету тебе на дорогу. Пару дней должен выдержать. Рыбу умеешь потрошить?

Она кивнула и без слов бросилась разбирать брошенные у кострища верши.

Должна же быть с глупой девки хоть какая-то польза?

* * *

Всеволод Гордеич, так до утра и не уснул, вернувшись домой. Уложил на лавку бесчувственного Козьму Иваныча, потом встретил молодежь, вернувшуюся с поисков и тоже спать отправил: парни, считай, сутки на ногах, совсем из сил выбились.

Жена только под утро из церкви вернулась – с лицом цвета небеленого холста и запавшими глазами. Глянула молча, все поняла – и ушла к себе в горницу, тяжело шоркая ступнями как старуха.

Гордеич и сам почти с ног валился, но, как всегда, вышел с рассветом к околице, к большому колодцу, за которым шла дорога в поля. Достал полное ведро ледяной воды и вылил на себя. Зазнобило, сковало холодом, но почти сразу отпустило: день обещал быть жарким, несмотря на туманное утро. Гордеич смотрел на зеленую пашню, расстилающуюся перед глазами, и ждал.

Мужики подтягивались – угрюмые, молчаливые. Всеволод Гордеич смотрел и примечал. Явились почти все. Гончара Матвея Лихачева нет – оно и ясно. Будет дальше дочку искать. Баб – меньше, чем обычно. А девок – так и вовсе нет. Хотя работа как раз для них – сорняки пропалывать. Тут сноровка нужна да тонкие пальцы. Но никто сейчас в здравом уме дочерей в поле не отправит. Вообще никуда из дома не выпустит.

Мужики смотрели настороженно. Напряжение повисло в воздухе. Работы много, а ну как староста опять отправит на поиски? Оно, конечно, понятна его беда, да только страду потеряешь – в зиму пойдешь с пустым подполом. Должен ведь понимать?

Староста понимал. И оттого становилось ничуть не легче. Они, конечно, сделают, как велено, но думу затаят, и при случае потом выскажут. А там – и до бунта недалеко. Еще бунта в деревне не хватало.

Гордеич обвел всех тяжелым взглядом, вздохнул:

– Вижу, ждете от меня хороших вестей или твердого слова. Что делать и как быть. На то меня старостой и выбрали. Знаю, сутки Аленку искали. А теперь и Матвея дочка исчезла. Устали все, девок не нашли, а работа не ждет. Так что неволить на поиски никого не буду. Сам понимаю: дадим хлебу пропасть – сами потом пропадем.

– Дело, Гордеич, говоришь, – сказал один из мужиков, а остальные задумчиво покивали.

– Что ж теперь – не искать их? – спросил кто-то.

– Сам разберусь. Пристава из Покровки позову. Пусть ищет. А вы тоже… посматривайте. Вдруг приметите чего. Ну, ступайте с богом.

В спинах уходящих в поле мужиков Гордеич читал… облегчение. Значит, так тому и быть. Пусть каждый своим делом занимается.

Лишь бы не пропал кто еще. Иначе – полная неразбериха начнется. Бабы вой поднимут – начиная с голосистой Бобрихи. А там – все подхватят. Разлетится как пожар на сухостое, одной искры хватит.

Нет уж. Он староста – ему и порядок держать.

Гордеич вернулся домой, растолкал спящего Козьму Иваныча.

– Козьма, эй…

– Чего? – тот поглядел мутными глазами, почесал спутанную бороду. – Нашли?

– Нет. Я что подумал. За становым приставом надо послать в Покровку. Чую, сами не справимся. И лучше кого-то из ваших отправить, кто его знает.

– Так… Егорку моего можно. Он шустро обернется.

– Добро. Ты отправь, а я к Никанору пойду столковаться насчет моления.

– Решил-таки ведьму послушать?

– Да я хоть черта послушаю, если это поможет.

Глава 11

Глава 11

Все складывалось не так.

Ульянка шла, отмахиваясь от насекомых сломанной по дороге веткой. Справа переступал мохнатыми ногами нагруженный Тишка. Впереди маячила широкая Данькина спина.

«Дура, ой дура-а-а…».

Прошедшие день и ночь показали, что уйти в лес было плохой идеей. И зачем поперлась, спрашивается? Сидела бы дома, молчала – все было бы хорошо.

А теперь?

А теперь деваться некуда – придется идти к Урману с этим… Ульянка яростно хлестнула веткой по руке – особо наглый комар попытался куснуть через тонкую ткань. Чтоб тебя! Чтоб вас всех!

Может, сбежать втихаря? Отстать незаметно и затеряться, а там – домой? А идти куда? Ульянка оглянулась по сторонам и поняла, что место ей совсем не знакомо. А если опять болото на пути образуется или хуже того?

При мысли о болоте Ульянку снова пробил озноб. Страшно было до одури, когда она в топь провалилась. Думала – все. А тут Данька появился. Спасибо ему, конечно, выручил. Не столько сам – сколько конь. И откуда у него вообще волшебный конь взялся? За какие такие заслуги?

Нет, чтобы ее из болота сын мельника вытащил. Или Аленкин жених Егор. Тоже красивый парень. А не это вот… недоразумение.

Впрочем, для «недоразумения» Данька пока, на ее взгляд, справлялся неплохо. Из трясины вытащил, накормил, лишних вопросов не задавал. Теперь ведет, куда надо. Может, с его помощью до Урмана и удастся дойти?

О том, что будет дальше, Ульянка пока старалась не думать. Там Аленка или нет? Жива или нет? Превратилась ли в березу или девушкой осталась? Будет ли Урман гневаться или простит? Страшен ли он, как сказывают или, может, хорош собой? Ну, уж всяко пригожее, чем Данька-Бобренок.

Тьфу, случится же такое. Сплошная досада: на Аленку, на приключение это, случившееся некстати, а теперь еще и на Даньку. Ульянка и сама не понимала, почему на него так злится. Но раздражало очень: хозяйственность его, заботливость эта. С какой целью так печется? Надеется, что Ульянка Аленке потом расскажет, какой он хороший да отзывчивый?

Нравится ему старосты дочка, даже слепому видно. Да она всем нравится, кого ни спроси. Интересно, будь Ульянка на ее месте – тоже всем бы нравилась? Хвалили бы все так же ее косу – темную, а не пшеничную? Восхищались бы станом и походкой – совсем другими, чем у Аленки? Дарил бы староста другой дочке дорогие подарки?

Отец Ульянке никогда украшений не дарил. Не от жадности – от бедности. Свистульки для нее мастерил, когда она совсем девчонкой      была. Лепил ладных круглых птичек, каждая из которых на свой голос пела. Ульянка любила их слушать и собирала даже в плетеный короб, который прятала за печкой.

А потом как отрезало. Очередную птичку она бросила с криком: «Я не маленькая уже в игрушки играть!». А короб тот младшие потом растаскали и