Урманов дар - Женя Гравис

– И то верно, – согласился кологреевский староста. – С утра и сходим, если до того известий не получим.

Утра дожидаться не пришлось. В сенях затопали, дверь отворилась – и в проеме возникла тощая фигура гончара Матвея Лихачева.

– Добрые вести? – вскинулся Всеволод Гордеевич.

– Нет, староста. Аленку не нашли, – Матвей вздохнул, вытер лоб коричневой от въевшейся глины худой рукой. – А теперь и Ульянка пропала.

– Как пропала?

– Да не знаю я! Жена говорит: до ветру выскочила – и все, нету. Мы уже соседние дворы оббегали, звали – ничего. Никто не видел. Потом домой вернулись – и вот… – он выпростал вторую руку из-за спины и показал старостам мокрый, испачканный бурой грязью лапоть. – На крыльце лежал, когда вернулись. Ульянкин это. Сам для нее плел.

Гордеич в сердцах стукнул кулаком по столешнице. А Козьма Иванович опустошил чарку, так же сердито хлопнул ею об стол и спросил:

– Ну, теперь-то, друже Всеволод, пора вашу травницу навестить?

Деревня к ночи как будто вымерла. Тихо было во дворах, и даже собаки брехали как-то нехотя, через силу. Всеволод Гордеевич шел с товарищами по темной главной улочке, примечая наглухо закрытые ставни и запертые калитки. Опасаются деревенские. А как не опасаться? Слухи-то, поди, уже и про Матвееву дочку разлетелись.

«Пришла беда – затворяй ворота».

Тревога разрасталась в груди – словно вьюнок тянулась вверх, оплетая голову неспокойными, муторными мыслями. А если так каждую ночь девки начнут пропадать? Кто тому виной? Или что? Не дай бог, паника начнется, побегут с пожитками в соседнюю Покровку, к тому же Козьме. Или оттуда становой пристав приедет с урядниками. Тоже веселого мало: будут рыскать тут повсюду да расспрашивать. А когда болтать: самое жаркое время на носу, в полях работы от зари до заката.

Очень Всеволод Гордеич не любил, когда ломался привычный порядок вещей. А на его веку так сильно он не нарушался. Никогда в Кологреевке серьезной беды не было. А тут сразу чохом пошло – серьга пропавшая, вслед за ней Аленка, теперь подружка ее… Чем-то семья старосты кому-то насолила, что на нее несчастья так посыпались?

Брел хмуро Гордеич, глядя на затворенные окна и размышляя о случившемся, но ответов так и не находил.

Одна калитка, впрочем, осталась приветливо открытой. А хозяйка ее встречала ночных гостей на крыльце своего дома – как нарочно караулила, кутаясь в пуховую шаль:

– А я все ждала, когда ж вы явитесь… – заявила Ханифа вместо приветствия.

– Ты! Отродье ведьминское! Признавайся, куда девок дела? – кинулся Козьма Иванович. Все-таки с бражкой он, кажется, переусердствовал.

Всеволод Гордеич едва успел схватить его за рукав и оттащить обратно:

– Ты, Ханифа, не взыщи с него. Горе у нас. Две девки пропали.

– Слышала, – кивнула бабка. – Растрезвонили уже.

– Не знаешь, чьих рук дело? Заблудились? Сманил кто или силой увез?

– Мнится мне, в лесу они обе. Но вам туда ходить не надо.

– Это почему же? Какие такие тайные дела в лесу? – снова повысил голос Козьма Иванович.

– Не людские то дела. Урмановы.

– За старое взялся? – тихо спросил Гордеич. – Зачем двоих-то сразу?

Старожилы сказывали, что давным-давно Урман себе жен брал из деревенских девок. Если глаз положил – все, нет другого пути, как в лес. В россказни те староста не особо верил, ибо обросли они за много лет домыслами, как старый пень мхом. Поди разберись, где правда, а где ложь. Нет, девки Урману уже давно не нужны – он хлебом да табаком берет. Куклами соломенными вместо живых невест. Так заведено.

– Не знаю, – устало вздохнула Ханифа и сгорбилась как-то. – Пророком клянусь – не знаю. Может, знаки были, да я не увидела. Может, кто отдарился скудно. Оно ж не всякая беда от большого греха. Бывает – от слова, что случайно сорвалось. Бывает – от взгляда, что не туда лег. А бывает – от желания, которое носили, как занозу в сердце.

– Да объясни ты по-простому, – Матвей Лиходеев выдвинулся вперед из-за спин двух старост. – Загадками говоришь. Что девки натворили?

– То мне неведомо.

– А кому ведомо? – снова набычился Козьма Иванович. – Темнишь, бабка. В остроге давно не была?

– Ты меня острогом не пугай. Пуганая уже, – Ханифа пожала плечами и плотнее закуталась в пуховую шаль. – Тебе, Козьма, брага в голову ударила. На вот, выпей, – и протянула ему невесть откуда взявшуюся кружку.

– Не буду я твое пойло пить! – покровский староста выбил посуду из руки, и та упала на землю, разлив содержимое. Подбежавшая трехцветная кошка тут же бросилась нюхать землю и начала тереться об нее мордой и грудью.

– Как знала, – вздохнула Ханифа и протянула Всеволоду Гордеичу тряпичный мешочек. – Завари и дай ему потом, пусть охолонит.

– Я тебе охолоню, ведьма!

– Козьма, успокойся, – Гордеич крепко схватил товарища за рубаху и снова оттащил подальше. – Скажи хоть, живы они?

– Если Урман позвал – значит, до него живыми доберутся. Лес – не для того, чтоб в нём теряться, а чтобы в нём себя найти или забыть. Как кому суждено.

– А это как тогда понимать? – Матвей выдвинулся вперед и протянул бабке мокрый лапоть. – На крыльце нашли – невесть откуда взялся, да еще и в грязи весь. Дочкин это.

Ханифа нахмурилась, отчего ее круглое лицо пошло мелкими складками.

– Вот и положи обратно, где нашел. Коли лапоть вернулся – то и тропка к дому не зарастёт

– По частям что ли твой Урман их возвращать будет? – снова вскинулся Козьма Иваныч. – Что за волшебство такое непотребное?

Бабка лишь вздохнула.

– А мне-то что делать, Ханифа? – спросил кологреевский староста. – Нам никаких знаков не было. Скажи, вернется ли Аленка моя?

– Я судьбы в узлы не вяжу. Буду травы жечь и у духов спрашивать. Тогда и ответ дам. А ваш поп пусть заупокойную прочитает по безвестно пропавшим семьдесят семь раз.

– Да ты в своем уме? По живым поминальную устраивать?

– Я слово сказала. Остальное – не моя забота и не вашего ума дело. Спать идите. Утро вечера мудренее.

Всеволод Гордеевич в сердцах сплюнул под ноги, подхватил старосту Большой Покровки и двинулся обратно к своему дому. За ними шагал понурый Матвей Лиходеев.

* * *

– Здесь и заночуем, – решил Данька, оглядев знакомый пологий спуск к воде и старое кострище, оставленное на удобном участке между елей и осинок.

Сам же здесь и ночевал несколько раз. Место хорошее, сухое, укромное. До утра можно отдохнуть. А там подумать, что делать