Урманов дар - Женя Гравис

Во всем виноват проклятый Бобрихинский гусь. «Вернусь – шею ему сверну, – подумала Ульянка. – Если вернусь вообще». Гусь предстал перед ее глазами с поникшей головой и выпученными глазами, а потом вдруг сбросил перья, покрылся зажаристой корочкой и как-то сам собой улегся на блюдо в окружении печеных яблок. В животе заурчало. Ну да, с утра-то не ела почти – кусок в горло не лез.

Она покосилась на куст лещины на обочине – жаль, орехи зеленые совсем, не созрели еще. А в лакомнике остались только хлебные крошки. Ну, и ладно. Можно и потерпеть.

Встречи с Урманом она, конечно, побаивалась. Но не так сильно, как деревенского схода и обвинения в воровстве. После такого позора житья точно не будет – придется уходить, куда глаза глядят. Так не лучше ли сразу?

Старики говорят: Урман справедливый. Суровый, но великодушный. Пусть выслушает да рассудит, кто виноват и что делать. И Аленку пусть вернет, если она у него вообще.

А Ульянка – она ж не со зла. От отчаяния так поступила. А это не грех. Всего лишь провинность небольшая. Так она думала и тем успокаивала себя, что все должно закончиться хорошо. Иначе и быть не может. Неужто из-за какого-то паршивого гуся вся жизнь должна с ног на голову перевернуться?

Лужок появился внезапно. Вот только что вокруг были дубы и осинки, а тут вдруг лес поредел, и слева открылась удивительная картина.

Лужок был не очень большой, но ровный как скатерть и нежно-зеленый, весь заросший низкой, стелющейся снытью. На дальнем его конце в рядок, будто солдаты в строю, стояли семь березок, похожих, как сестрички. Ульянка даже замерла, разглядывая такое чудо. Как будто не поляна ей открылась, а лубочная картинка – до того яркими и насыщенными были краски.

А присмотревшись, она поняла, что березки не простые. На одной была повязана красная лента, на другой, кажется, висело, ожерелье из разноцветных бусин, на третьей что-то сверкало в лучах солнца, раскачиваясь на тонкой ветке. Ветер дунул, развернув листья, и Ульянка, наконец, разглядела.

Серьга. С лазоревыми лепестками.

Сердце забилось часто-часто, как у пойманного зверька.

«Аленку в березу превратили, – безучастно подумала Ульянка. – И их тоже». Кого – их, разуметь она не могла. Но березок было семь, стало быть, и они когда-то были живые.

А, может, мерещится все? Нет там никакой серьги?

Ноги уже сами понесли ее на поляну. Надо подойти ближе и убедиться. Шаг, другой… Земля мягко пружинила, а березки как были вдалеке – так и остались. Что за чудеса? Ульянка ускорила шаг и вдруг поняла, что почва под ногами уже не просто мягко мнется, а уходит вниз, словно расползается. И как будто даже хлюпает как на болоте. Но здесь же не болото? Болота – они там, на севере, куда хода нет.

На следующем шаге нога ушла вглубь по колено. Ульянка замерла и огляделась. Полянка шла волнами – как река Утка под сильным ветром. Травяные заросли колыхались и пучились, дыбились кочками и опадали.

Ерунда какая. Просто тени так играют. А до березок – всего ничего, рукой подать.

Ульянка сделала еще шаг – и провалилась по пояс в мокрое и холодное среди предательски разъехавшейся сныти. Дернулась изо всех сил, пытаясь выбраться, и поняла: не сможет. Нога нащупала какую-то ненадежную скользкую опору – то ли корень, то ли камень, и Ульянка отчаянно, одним носком, пыталась удержаться, чувствуя, как скользит на сомнительной подпорке лапоть. Руки истошно дергали траву в попытке зацепиться, но лишь рвали чахлые листики да белесые корешки. Ни кустика большого, ни деревца. Ничего.

Ульянка легла грудью на зеленый ковер, стараясь отдышаться. Вытянула руки и попробовала приподняться и вытащить себя хоть чуть-чуть. Без толку. Травяное поле проминалось, как брошенная на воду скатерть. Надавишь сильнее – и уйдешь вниз целиком.

Возле ладони вдруг возникла лягушка – мелкая, рябая, с желтым брюхом. Моргнула пару раз, квакнула и исчезла в траве. Прожужжал возле уха комар, потом в щеку кольнуло чем-то острым.

Нога вдруг соскользнула с хлипкой опоры, Ульянка ухнула вниз по грудь и в панике задергалась, чувствуя, что ее сейчас затянет в глубину окончательно.

– Помогите! Эй, кто-нибудь!

Ветер лениво шевелил листья и красную ленту на березовой ветке.

* * *

Данька к новому походу в лес подготовился серьезно и основательно. Когда ближе к вечеру пришла весть, что погоня в Никольское за обозом оказалась напрасной, он решил: искать надо в лесу. Почему? По его разумению, мысль эта представлялась самой верной и простой. В деревне Аленки точно нет, в соседней Покровке тоже, в полях ее бы сразу нашли, в реке бы она вряд ли утопла – все местные знают, где на Утке пороги и омуты. Остается одно – лес.

Так что Данька решил поискать еще раз и без лишних провожатых. Толку от них все равно никакого – шумят, топочут, ветки ломают. Лучше сам.

Собрался он быстро, но запасся серьезно: на случай, если ночевать в чаще придется. Взял хлеба и картошки, мешочек с крупой и поменьше – с солью, несколько репок, сушеных грибов и ягод. Захватил топорик и нож, силки, верши для рыбалки, моток веревки, кресало, небольшой котелок… Бобриха на его сборы смотрела, сидя на лавке, поджав губы и сощурив глаза. С укором запричитала:

– Бросаешь, значит, мать в тяжелую пору. Иди-иди, ирод бессердечный… В деревне люди пропадают, а он на прогулку намылился. А мать тут пускай помирает одна-одинешенька…

– Отчего вам помирать-то, матушка? – простодушно спросил Данька. – Еды у вас наготовлено вдоволь, дрова есть, на здоровье не жалуетесь.

– Ты посмотри на него, нахала. Собачится он с родной матерью. Усы еще не выросли! А вон как не пущу никуда!

Бобриха встала с лавки, намереваясь заслонить широкой фигурой выход, но Данька ее опередил. Метнулся первым и выскочил на улицу. И вслед через плечо бросил:

– Вы дверь изнутри заприте, матушка. На всякий случай. К ночи, может, вернусь.

– У-у… Иуда окаянный, гад неблагодарный…

За Данькиной спиной послышался лязг задвигающегося засова, а потом из открытого окна до него донеслось:

– Можешь вообще домой не возвращаться!

«Ну и ладно, – думал Данька, шагая к лесу и ведя коня на поводу. – Вот явлюсь с пропажей – что она тогда скажет?».

Вместо пропажи возле пня ему встретилась Ульянка – и вела она себя очень странно.