Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

все за счет реальной заработной платы внутри страны, которая немедленно упала примерно на 40 %. За исключением открытого признания неизбежности безработицы (смягченной созданием фонда поддержки и помощи в переподготовке тех, кто был вынужден уйти с работы), это не сильно отличалось от того, что дважды безуспешно пытались сделать в 1970-х годах. Но изменился политический климат.

В соседней Чехословакии под руководством министра финансов (позднее премьер-министра) Вацлава Клауса реализовали схожую амбициозную программу – с дополнительным акцентом на конвертируемость валюты, либерализацию внешней торговли и приватизацию – все в соответствии с открыто заявленным «тэтчеризмом» Клауса. Как и Бальцерович и некоторые молодые экономисты в Кремле, Клаус предпочитал «шоковую терапию»: не находя ничего стоящего сохранения в социалистической экономике, он не видел никакой выгоды в отсрочке перехода к капитализму.

На другом полюсе стояли такие люди, как Мечьяр из Словакии, Илиеску из Румынии или премьер-министр Украины (и впоследствии президент) Леонид Кучма. Опасаясь расстроить своих избирателей, они откладывали введение изменений как можно дольше – первую «программу экономических реформ» Украины объявили в октябре 1994 года – и проявили явное нежелание либерализовать внутренние рынки или сократить долю государства в экономике. В сентябре 1995 года Кучма защищал свою позицию – в терминах, знакомых историкам региона, – предостерегая от «слепого копирования иностранного опыта».

Пройдя через трясину экономического уныния в начале 1990-х годов, бывшие коммунистические государства первого эшелона вновь встали на более надежный фундамент, способные теперь привлечь западных инвесторов и наметить возможное вступление в Европейский союз. Относительный успех польской или эстонской экономических стратегий по сравнению с судьбами Румынии или Украины очевиден для любого наблюдателя – действительно, на уровне активности малого бизнеса или даже общественного оптимизма наиболее успешные восточноевропейские страны достигли большего, чем бывшая Восточная Германия, несмотря на очевидные преимущества последней.

Возникает соблазн заключить, что более «продвинутые» посткоммунистические государства, такие как Польша или Чешская Республика, Эстония, Словения и, возможно, Венгрия, смогли за несколько неудобных лет преодолеть пропасть между государственным социализмом и рыночным капитализмом, хотя и немалой ценой для своих пожилых и бедных граждан; в то время как второй эшелон стран на Балканах и в бывшем Советском Союзе был вынужден продолжать бороться, сдерживаемый некомпетентной и коррумпированной правящей элитой, неспособной и не желающей обдумывать необходимые изменения.

Это в целом верно. Но даже без Клауса или Бальцеровича или их венгерских и эстонских коллег некоторые бывшие коммунистические государства всегда добивались лучших результатов, чем другие, при переходе к рыночной экономике: либо потому, что они уже вступили на этот путь до 1989 года – как мы видели, – либо потому, что их искажения советских времен не были столь патологическими, как у менее удачливых соседей (сравнение Венгрии и Румынии показательно в этом отношении). И, конечно, чудеса экономической трансформации, демонстрировавшиеся в столицах некоторых стран – например, в Праге, Варшаве или Будапеште, – не всегда воспроизводились в их отдаленных провинциях. Как в прошлом, так и сегодня: реальные границы в Центральной и Восточной Европе проходят не между странами, а между процветающими городскими центрами и заброшенной и обедневшей сельской глубинкой.

Гораздо более показательными, чем различия между посткоммунистическим опытом этих стран, выглядят их сходства. В конце концов, в каждой стране новые правящие элиты столкнулись с одними и теми же стратегическими дилеммами. «Роман с рыночной экономикой», как российский премьер Виктор Черномырдин пренебрежительно назвал его в январе 1994 года, был универсальным[694]. Такими же являлись и общие экономические цели: либерализация экономики, переход к некой форме свободного рынка и доступ к Европейскому союзу с его соблазнительными обещаниями иностранных потребителей, инвестиций и региональных фондов поддержки, способных облегчить боль демонтажа командной экономики. Это были результаты, к которым стремился почти каждый, – и в любом случае, как казалось большинству знающих людей, альтернативы не существовало.

Если и были глубокие различия в государственной политике в посткоммунистических обществах, то не потому, что существовали принципиально разные мнения о том, куда эти страны должны двигаться или как этого достичь. Реальная проблема заключалась в том, как распоряжаться ресурсами. Экономики коммунистических государств, возможно, были искажены и неэффективны, но они включали огромные и потенциально прибыльные активы: энергетику, полезные ископаемые, оружие, недвижимость, средства связи, транспортные сети и многое другое. Более того, в постсоветских обществах единственными людьми, которые знали, как управлять лабораторией, фермой или фабрикой, имели опыт международной торговли или руководства крупным учреждением и умение получить результат, являлись бывшие представители самой компартии: интеллигенция, бюрократия и номенклатура.

Эти люди после 1989 года будут контролировать страны не в меньшей степени, чем раньше, – по крайней мере, до тех пор, пока не появится новое, посткоммунистическое поколение. Но теперь они будут действовать в ином обличье: вместо того, чтобы работать на одну партию, создадут различные политические партии, конкурирующие за власть; и вместо того, чтобы работать на государство, станут независимыми управляющими на конкурентном рынке навыков, товаров и капитала. Когда государство продавало свои доли во всем, от прав на бурение до многоквартирных домов, именно эти мужчины (а это были в основном мужчины, будущий премьер-министр Украины Юлия Тимошенко была заметным исключением) занимались продажей – и покупкой.

Капитализм, согласно проповеди, распространившейся по посткоммунистической Европе, – это рынки. А рынки означают приватизацию. Распродажа государственных активов в Восточной Европе после 1989 года не имела исторического прецедента. Культ приватизации в Западной Европе, который набирал обороты с конца 70-х (см. главу XVI), создал идейную основу для беспорядочного отступления от государственной собственности на Востоке, но в остальном они имели очень мало общего. Капитализм, каким он возник в Атлантическом мире и Западной Европе за четыре столетия, сопровождался законами, институтами, правилами и практиками, от которых он критически зависел в плане своего функционирования и легитимности. Во многих посткоммунистических странах такие законы и институты были совершенно неизвестны – и опасно недооценивались неофитами свободного рынка.

Результатом стала приватизация в стиле клептократии. В наиболее бесстыдном своем проявлении, в России при правлении Бориса Ельцина и его друзей, экономика после транзита попала в руки небольшого числа людей, которые стали необычайно богатыми – к 2004 году 36 российских миллиардеров («олигархов») имели около 110 миллиардов долларов, четверть всего внутреннего продукта страны[695]. Различие между приватизацией, казнокрадством и простым воровством практически исчезло: было так много ресурсов – нефть, газ, полезные ископаемые, драгоценные металлы, трубопроводы – и никого, кто мог бы остановить их расхищение. Государственные активы и структуры были разобраны и перераспределены между чиновниками, которые изымали и забирали себе буквально все, что двигалось или могло быть законно передано частным лицам.

Россия была худшим случаем, но Украина оказалась на втором месте. Кучму и других политиков избрали при огромной денежной поддержке от «бизнесменов» в виде авансовых платежей на будущие доходы: в постсоветской Украине, как хорошо понимали эти люди, власть вела к деньгам, а