Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

не наоборот. Общественные блага, государственные займы или субсидии напрямую переходили из рук правительства в карманы нескольких кланов, и большую часть средств затем выводили на частные счета за рубежом. Новые «капиталисты» в этих странах на самом деле ничего не производили, они просто отмывали государственные активы для личной выгоды.

Кумовство процветало, как и при коммунизме, но с гораздо большей личной выгодой: когда украинский «Криворожсталь», один из крупнейших сталелитейных заводов в мире – с 42 000 сотрудников и годовой прибылью до уплаты налогов в размере 300 миллионов долларов (в стране, где средний доход составлял 95 долларов в месяц) – был запоздало выставлен на продажу в июне 2004 года, никто в Киеве не удивился, узнав, что успешным «покупателем» стал Виктор Пинчук, один из самых богатых бизнесменов страны и зять украинского президента.

В Румынии и Сербии государственные активы постигла та же участь, или же они вообще не были проданы, поскольку местные политические вожди пережили первоначальные разговоры о приватизации и предпочли сохранить власть и влияние старыми способами. Как и албанцам примерно в то же время, румынам, ищущим мгновенного рыночного удовлетворения, вместо этого предлагались финансовые пирамиды, обещавшие огромную краткосрочную прибыль без риска. На пике своей популярности одна из таких операций, афера «Каритас», которая действовала с апреля 1992 года по август 1994 года, насчитывала, возможно, четыре миллиона участников – почти каждый пятый румынский житель.

Как и «законная» приватизация, эти финансовые пирамиды (они были распространены и в России) в основном функционировали для направления частных денег бандам организованной преступности, основанным на старых партийных сетях и бывших службах безопасности. Между тем через 14 лет после падения Чаушеску 66 % румынской промышленности все еще находились в государственной собственности, хотя некоторые из наиболее прибыльных и привлекательных предприятий сменили владельцев. Иностранные инвесторы многие годы по понятным причинам опасались рисковать своим капиталом в таких странах: перспектива существенной прибыли должна была компенсироваться хроническим отсутствием правовой защиты.

В других странах Центральной Европы баланс риска склонялся в пользу иностранных инвесторов хотя бы потому, что перспектива членства в ЕС ускоряла необходимые институциональные реформы и законодательство. Тем не менее большая часть первоначальной приватизации в Венгрии или Польше состояла либо из преобразования деятельности черного рынка коммунистической эпохи в законный бизнес, либо из быстрой продажи наиболее очевидно жизнеспособных частей государственных предприятий местным предпринимателям, получившим поддержку от иностранных инвесторов. Через три года после революции только 16 % государственных предприятий Польши были проданы в частные руки. В Чешской Республике предполагалось, что гениальная ваучерная схема, предоставляющая возможность покупать акции государственных предприятий, превратит граждан в нацию капиталистов: но ее главным эффектом в последующие годы стало создание основы для будущих скандалов и негативная политическая реакция на безудержную «спекуляцию».

Одна из причин искажений, сопутствующих приватизации в посткоммунистической Европе, – фактическое отсутствие западного участия. Конечно, изначально Москва или Варшава были наводнены молодыми американскими экономистами, предлагавшими научить своих хозяев строить капитализм, а немецкие фирмы, в частности, проявили ранний интерес к относительно высококлассным коммунистическим компаниям, таким как чешский производитель автомобилей Skoda[696]. Но практически отсутствовало участие иностранных правительств, не было никакого «плана Маршалла» или чего-либо отдаленно напоминающего его: за исключением России, куда из Вашингтона поступали значительные суммы в виде грантов и займов, чтобы помочь укрепить режим Ельцина, – и которые затем снова утекали в карманы друзей и покровителей Ельцина.

Вместо этого иностранные инвестиции напоминали не систематические усилия эпохи после Второй мировой войны, которые помогли восстановить Западную Европу, а скорее разрозненное участие частного сектора, которое последовало за Версальским миром: вложения в хорошие времена и изъятие, когда дела шли плохо[697]. Поэтому, как и в прошлом, восточным европейцам пришлось конкурировать с Западом на заметно неравном игровом поле, они не имели местного капитала и иностранных рынков и могли экспортировать только низкорентабельные продукты питания и сырье или же промышленные и потребительские товары, которые оставались дешевыми благодаря низким зарплатам и государственным субсидиям.

Неудивительно, что многие новые посткоммунистические правительства, как и их предшественники в межвоенный период, испытывали соблазн защитить себя от политических издержек такой ситуации, приняв протекционистские меры – в данном случае законы, ограничивающие иностранное владение землей и компаниями. Несколько необоснованно порицаемые иностранными критиками как «националистические», эти отголоски более ранних усилий в сфере автаркии предсказуемо мало чего достигли: препятствуя внешним вливаниям и искажая местный рынок, они просто еще больше направили процесс приватизации в сторону коррупции[698].

Таким образом, на каждого продажного российского олигарха со вторым домом в Лондоне или Каннах или молодого энтузиаста – польского бизнесмена с BMW и мобильным телефоном приходились миллионы недовольных пенсионеров и уволенных рабочих, для которых переход к капитализму в лучшем случае оказывался сомнительной выгодой – не говоря уже о миллионах крестьян, которых нельзя было ни перевести на другую работу, ни сделать экономически самодостаточными: в Польше к концу XX века сельское хозяйство давало всего 3 % ВВП, но все еще занимало 1/5 работающего населения. Безработица оставалась повсеместной во многих странах – а с потерей работы исчезали дешевые удобства и другие льготы, которые традиционно сопровождали занятость в таких государствах. С неуклонным ростом цен, будь то из-за инфляции[699] или в ожидании вступления в Европейский союз, любой человек с фиксированным доходом или государственной пенсией (а это большинство учителей, врачей и инженеров, которые когда-то были гордостью социализма) имел все основания ностальгировать по прошлому.

Многие люди в Восточной Европе – прежде всего те, кому было за сорок – горько жаловались, что они потеряли материальную безопасность и дешевое питание, жилье и услуги, но это не означало, что они обязательно жаждали вернуться к коммунизму. Как объяснила иностранным журналистам в 2003 году одна 50-летняя женщина, российский военный инженер на пенсии, живущая со своим мужем-пенсионером на 448 долларов в месяц: «Мы хотим, чтобы наша жизнь была такой же простой, как в Советском Союзе, с гарантией хорошего, стабильного будущего и низких цен – и в то же время с этой свободой, которой не было раньше».

Опросы общественного мнения латышей, которые ужаснулись бы, представив себе возвращение к советскому правлению, тем не менее показывали, что крестьяне особенно убеждены, что им было лучше в советские времена. И они могли быть правы, и не только крестьяне. В конце 80-х, до революций, жители Восточной Европы были заядлыми кинозрителями. К 1997 году посещаемость кинотеатров в Латвии упала на 90 %. Подобная тенденция наблюдалась везде – в Болгарии она упала на 93 %, в Румынии – на 94 %, в России – на 96 %. Интересно, что посещаемость кинотеатров в Польше в те же годы упала всего на 77 %, в Чехии – на 71 %, в Венгрии – на 51 %. В Словении она почти не упала. Эти данные указывают на прямую связь между благосостоянием и посещением кинотеатров и подтверждают объяснение,