Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

В таких обстоятельствах сложная и незавершенная экономическая трансформация Восточной Европы побуждает к выдержанному в стиле Джонсона[700] замечанию, что хотя это и не было сделано хорошо, удивляешься тому, что это вообще было сделано. Примерно то же самое можно сказать и о переходе к демократии. За исключением Чехословакии, ни одно из бывших коммунистических обществ между Веной и Владивостоком не имело живой памяти о подлинной политической свободе, и многие местные комментаторы были пессимистичны относительно шансов на плюралистическую политику. Если капитализм без правовых ограничений легко скатывается к воровству, то – в отсутствие согласованных и понятных границ публичной риторики и политической конкуренции – демократия, как опасались, рискует скатиться к конкурентной демагогии.

Это был не пустой страх. Концентрируя власть, информацию, инициативу и ответственность в руках партии-государства, коммунизм породил общество людей, не просто подозрительных друг к другу и скептически относящихся к любым официальным заявлениям или обещаниям, но и не имеющих опыта индивидуальной или коллективной инициативы и не располагающих никакой основой, чтобы принять осознанный общественный выбор. Не случайно самой важной журналистской инициативой в постсоветских государствах стало появление газет, посвященных предоставлению четкой открытой информации: «Аргументы и факты» в Москве, «Факты» в Киеве.

Именно пожилые люди были наименее подготовлены к переговорам о переходе к открытому обществу. Молодое поколение имело лучший доступ к информации – из зарубежного телевидения и радио и, все чаще, из Интернета. Но хотя это сделало многих молодых избирателей в таких странах более космополитичными и даже искушенными, одновременно открылась брешь в отношениях с их родителями, бабушками и дедушками. Опрос молодых словаков, проведенный через десятилетие после обретения их страной независимости, выявил явный разрыв поколений. Молодые люди оказались полностью оторваны от прошлого до 1989 года, о котором они мало что знали, наоборот, они жаловались, что в смелом новом мире посткоммунистической Словакии их родители были плывущими по течению и беспомощными: они не могли предложить ни помощи, ни совета своим детям.

Подобный разрыв между поколениями будет иметь политические последствия повсюду, поскольку пожилые и бедные избиратели периодически оказывались восприимчивыми к призывам партий, предлагающих ностальгические или ультранационалистические альтернативы новому либеральному консенсусу. Как и ожидалось, эта проблема оказалась наиболее масштабной в тех частях бывшего Советского Союза, где разруха и беспорядки были особенно ярко выражены, а про демократию доселе ничего не знали. Крайне бедные, неуверенные в себе и возмущенные бросающимся в глаза богатством крошечного меньшинства, пожилые – и не очень – избиратели в России и Украине особенно легко следовали за авторитарными политиками. Таким образом, хотя в посткоммунистических странах оказалось достаточно просто изобрести образцовые конституции и демократические партии, совсем другой задачей стало сформировать разбирающийся в политике электорат. Первоначальные выборы повсюду, как правило, благоприятствовали либеральным или правоцентристским альянсам, которые способствовали свержению старого режима, но откат, вызванный экономическими трудностями и неизбежными разочарованиями, часто оборачивался в пользу бывших коммунистов, которые теперь вновь обретали националистическое обличье.

Эта трансформация старой номенклатуры была менее странной, чем могло показаться сторонним наблюдателям. Национализм и коммунизм имели больше общего друг с другом, чем с демократией: они разделяли, так сказать, политический «синтаксис» – в то время как либерализм говорил совершенно другим языком. Как бы то ни было, советский коммунизм и традиционные националисты имели общего врага – капитализм или «Запад», – и их наследники оказались достаточно искусными в использовании широко распространенного завистливого эгалитаризма («по крайней мере, тогда мы все были бедны»), чтобы обвинить иностранное вмешательство в посткоммунистических бедах.

Так, например, не было ничего особенно нелепого в возвышении Корнелиу Вадима Тудора: известного литературного подхалима при дворе Николае Чаушеску, который посвятил себя написанию од во славу Кондукэтора[701], прежде чем перейти от национал-коммунизма к ультранационализму. В 1991 году, опираясь на денежные средства эмигрантов, он основал партию «Великая Румыния», чья платформа сочетала в себе ирредентистскую ностальгию с нападками на венгерское меньшинство и открыто пропагандировала антисемитизм. На президентских выборах в декабре 2000 года каждый третий румынский избиратель отдал предпочтение Тудору, а не единственной доступной альтернативе – бывшему коммунистическому аппаратчику Иону Илиеску[702].

Даже когда националистические политики начинали как критики коммунизма – как в случае с российским «национал-патриотическим» движением «Память»[703], – они достаточно легко соскальзывали к симбиотическому сочувствию советскому прошлому, смешивая своего рода националистическое негодование с ностальгией по советскому наследию и его памятникам. Такое же смешение патриотической риторики с сожалением по утраченному миру авторитаризма советского образца объясняло популярность новых националистов на Украине, в Беларуси, Сербии и Словакии – у них были аналогии в различных фермерских и «народных» партиях, которые возникли в Польше в конце 1990-х, в частности, в широко поддерживаемой избирателями Партии самообороны Анджея Леппера.

Хотя обновленные коммунисты повсюду заключали союзы с подлинными националистами[704], феномен открытого национализма оказался самым сильным и наиболее устойчивым в России. Это неудивительно: по словам Владимира Жириновского, нового пламенного общественного деятеля, который построил свою электоральную привлекательность на старой русской непримиримой ксенофобии, «русский народ стал самой униженной нацией на планете». Несмотря на все недостатки, Советский Союз был мировой державой: территориальным и культурным гигантом, законным наследником и продолжением Российской империи. Его распад стал источником глубокого унижения для пожилых россиян, многие из которых разделяли негодование советских военных по поводу поглощения блоком НАТО российского «ближнего Запада» и неспособности их страны предотвратить это. Желание вернуть себе некоторое международное «уважение» во многом определяло постсоветскую внешнюю политику Москвы и объясняло как характер президентства Владимира Путина, так и широкую поддержку, на которую он мог рассчитывать, вопреки (и благодаря) все более нелиберальной внутренней политике.

По понятным причинам граждане бывшей российской «империи» в Центральной Европе не были расположены к ностальгии в такой форме. Но потерянный мир коммунизма имел некоторую привлекательность даже в Восточной Германии, где опросы в середине 1990-х годов показали широко распространенное мнение, что, за исключением путешествий, электронных СМИ и свободы слова, жизнь была лучше до 1989 года. В других странах даже старые СМИ коммунистической эпохи вызывали определенную симпатию – в 2004 году самой популярной программой на чешском телевидении были повторы «Майора Земана», детективного сериала начала 70-х, сценарии которого представляли собой не более чем пропагандистские усилия по «нормализации» после 1968-го.

Только в Чешской Республике (вместе с Францией и государствами бывшего СССР) Коммунистическая партия нагло сохранила свое название. Но в каждой посткоммунистической стране Центральной Европы примерно один из пяти избирателей поддерживал сопоставимые «анти»-партии: антиамериканские, антиевропейские, антизападные, антиприватизационные… или чаще все вышеперечисленное разом. Особенно на Балканах «антиамериканизм» или «антиевропеизм» обычно был кодом для антикапитализма, прикрытием для бывших коммунистов, которые не