Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Это протестное голосование косвенно проиллюстрировало неизбежный консенсус, который связывал политический мейнстрим: у региона было только одно возможное будущее, и оно было на Западе, в Европейском союзе и на мировом рынке, чего бы это ни стоило. В этом вопросе основные конкурирующие партии мало чем отличались друг от друга, все из них выигрывали выборы, критикуя «провалившуюся» политику своих оппонентов, а затем приступали к реализации поразительно похожей программы. Результатом в Центральной и Восточной Европе стал новый «деревянный» язык государственной политики – «демократия», «рынок», «дефицит бюджета», «рост», «конкуренция», – не имевший большого смысла или актуальности для многих граждан.

Избирателей, желавших выразить протест или боль, таким образом, оттеснили на края политического спектра. В начале 90-х наблюдатели увидели в подъеме в посткоммунистической Европе национал-популистских маргинальных партий и их демагогических лидеров опасную антидемократическую реакцию, атавистическое отступление отсталого региона, на полвека заключенного в ловушку времени. Однако в последние годы успех Йорга Хайдера в Австрии, Жана-Мари Ле Пена во Франции и их близких коллег повсюду, от Норвегии до Швейцарии, позволил разбавить покровительственный тон западноевропейских комментариев. Атавизм не уважает границы.

Успех политической демократии во многих бывших коммунистических странах имел неоднозначные последствия для интеллектуалов, которые так много сделали для его достижения. Некоторые, как Адам Михник в Польше, сохранили влиятельный голос через журналистику. Другие, как Янош Киш в Венгрии, перешли от интеллектуального инакомыслия к парламентской политике (в случае Киша в качестве лидера Свободных демократов) только для того, чтобы вернуться в академическую жизнь после нескольких бурных лет на виду у общественности. Но большинство оппозиционных интеллектуалов ранних лет не смогли успешно превратиться в посткоммунистических политиков или общественных деятелей, кроме как в качестве переходных номинальных глав, и многие из тех, кто пытался, оказались печально некомпетентными. Вацлав Гавел был уникален – и даже ему не удалось стать особенно успешным.

Как пренебрежительно заметил Эдмунд Берк о предыдущем поколении революционных активистов: «Лучшие из них были только людьми теории». Большинство оказались совершенно не готовы к запутанным политическим и техническим проблемам грядущего десятилетия. Они также не ожидали резкого падения общественного статуса интеллектуалов в целом, поскольку привычки чтения изменились, и молодое поколение отвернулось от традиционных источников наставлений и мнений. К середине 1990-х некоторые из еще недавно влиятельных периодических изданий старшего поколения интеллектуалов стали печально маргинальными.

Zeszyty Literackie («Литературные тетради») Барбары Торунчик, широко известный литературный журнал, издаваемый в Париже польской эмигранткой поколения 1968 года, сыграл важную роль в поддержке польских культурных дебатов до 1989 года. Теперь, после своего триумфального водворения в столице освобожденной родины, он боролся за то, чтобы сохранить читательскую аудиторию в 10 000 человек. Literární Noviny («Литературные новости»), старейший и самый влиятельный чешский культурный еженедельник, добился едва ли большего, с тиражом менее 15 000 экземпляров к 1994 году. Эти цифры пропорционально численности населения не показались бы такими уж маленькими издателям литературных журналов и периодики в большинстве западных стран, но в Центральной Европе их все более маргинальное положение представляло собой травмирующий сдвиг в культурных приоритетах.

Одна из причин упадка интеллектуалов – в том, что их часто упоминаемый акцент на этике антикоммунизма, необходимости построения нравственно сознательного гражданского общества для заполнения аномального пространства между личностью и государством, был вытеснен практическим делом построения рыночной экономики. За несколько коротких лет «гражданское общество» в Центральной Европе стало архаичным понятием, интересным только для горстки иностранных социологов. Нечто похожее произошло после Второй мировой войны в Западной Европе (см. главу III), когда высокий моральный тон военного Сопротивления был развеян и вытеснен сначала практическими делами по восстановлению, а затем холодной войной. Но в то время как французские или итальянские писатели в те годы все еще имели значительную аудиторию – отчасти благодаря их громко рекламируемой политической активности, – их венгерским или польским коллегам повезло меньше.

Интеллектуалы, которые действительно совершили успешный прыжок в демократическую общественную жизнь, обычно являлись «технократами» – юристами или экономистами, – которые не играли заметной роли в диссидентском сообществе до 1989 года. Не добившись ничего героического, они предложили более обнадеживающие примеры для своих столь же негероических сограждан. Вацлав Клаус вскоре после того, как в 2003 году стал преемником Гавела на посту президента Чехии, весьма прямо выразил эту мысль в президентской речи: «Я немного похож на всех вас. Не бывший коммунист и не бывший диссидент, не прихвостень, не моралист, само присутствие которого на сцене является напоминанием о мужестве, которого у вас не было: о вашей нечистой совести».

Намеки на нечистую совесть подняли тревожный вопрос о воздаянии – о том, что люди сделали в коммунистическом прошлом и что (если что) должно произойти с ними сейчас. Это оказалось болезненной дилеммой почти для каждого посткоммунистического режима. С одной стороны, существовало широкое согласие, и не только среди морализаторов-интеллектуалов, что политические преступления, совершенные в советскую эпоху, должны быть выявлены, а виновные наказаны. Если правда о коммунистическом прошлом не будет публично признана, и без того трудный переход к свободе станет еще труднее: апологеты старого режима обелят его грехи, и люди забудут, чем был 1989 год.

С другой стороны, коммунисты находились у власти более 40 лет во всех этих странах – 50 лет в странах Балтии, 70 в самом Советском Союзе. Партийное государство осуществляло монополию на власть. Его законы, институты и полиция представляли собой единственную силу в стране. Кто мог сказать, оглядываясь назад, что коммунисты не были законными правителями? Их, безусловно, признавали таковыми иностранные правительства, и ни один международный суд или трибунал никогда не объявлял коммунизм преступным режимом. Как же тогда кто-то мог быть наказан задним числом за соблюдение коммунистических законов или работу на коммунистическое государство?

Более того, некоторые из тех, кто больше всех прославился ранними призывами к мести коммунистическим тиранам, сами занимали сомнительную позицию – антикоммунизм в смутном настроении начала 1990-х часто пересекался с определенной ностальгией по режимам, которые сменил коммунизмы. Отделить осуждение коммунизма от реабилитации его фашистских предшественников не всегда было легко. Многие разумные люди признавали, что необходимо подвести черту под сталинской эпохой: было слишком поздно наказывать тех, кто занимался переворотами, показательными процессами и преследованиями 1950-х годов, и большинство их жертв были мертвы.

Люди чувствовали, что такие вопросы лучше оставить историкам, которые теперь будут иметь доступ к архивам и смогут правильно изложить историю на благо будущих поколений. Однако, что касается постсталинских десятилетий, то широко распространилось мнение о необходимости какой-то публичной оценки наиболее вопиющих преступлений и преступников: чешских коммунистических лидеров, участвовавших в подавлении Пражской весны; польских полицейских, ответственных за убийство отца Попелушко (см. главу XIX); восточногерманских властей, которые приказали расстреливать любого, кто