Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

уважения достоинствам автономии и местного самоуправления, даже самые слабые проявления регионального сепаратизма вызывали в Париже лавину неоякобинского презрения у всего политического спектра. Более того, провинции Франции с самым сильным чувством собственного отличия – например, Бретань или обезлюдевшие горы верхнего Лангедока – многие десятилетия больше всего зависели от щедрот правительства. Все, от расходов на инфраструктуру высокоскоростных железнодорожных линий до налоговых льгот для внутренних инвестиций, шло из Парижа, и у немногих оставшихся бретонских или окситанских сепаратистов – в основном стареющих боевиков, оказавшихся в затруднительном положении из-за исчезновения энтузиазма шестидесятых, – никогда не было особой поддержки среди населения. И наоборот, богатые районы, такие как регион Рона-Альпы вокруг Лиона и Гренобля, вполне могли бы процветать сами по себе: но они давно утратили всякую память о независимости и не проявляли никаких политических стремлений к ее восстановлению.

Однако по ту сторону Ла-Манша в Великобритании кельтские окраины – несмотря на свою сильную экономическую зависимость от Лондона – пережили нечто вроде национального возрождения. В Уэльсе это приняло в основном культурную форму с усилением требований поощрять образование и средства массовой информации на валлийском языке. Только в более горных и малонаселенных районах Северного Уэльса требования полной независимости, сформулированные националистической партией Plaid Cymru (Партия Уэльса), действительно нашли сочувственный отклик. Городской юг, с лучшим транспортным сообщением с Англией и прочными политическими связями как с национальным профсоюзным движением, так и с Либеральной и Лейбористской партиями, по-прежнему с опаской относился к мелкогосударственным националистическим амбициям валлийских сепаратистов.

В результате, хотя кандидаты от Plaid Cymru совершили первоначальный прорыв на национальных выборах 1974 года и сохранили небольшое, но заметное присутствие после, они так и не смогли убедить своих соотечественников в необходимости поддержать националистическое дело. Из меньшинства валлийских избирателей, принявших участие в референдуме в марте 1979 года по передаче полномочий региональным ассамблеям, большинство выступили против. Когда два десятилетия спустя Уэльс в конце концов получил право на большую автономию, это произошло не по желанию местных националистов, а в рамках административной перестройки волей первого нового лейбористского правительства Тони Блэра, который рассчитал, как оказалось, достаточно проницательно, что ограниченные полномочия, предоставленные новому валлийскому парламенту в Кардиффе, почти наверняка попадут в руки тех же людей, которые теперь осуществляли их в Вестминстере.

Результат – парламент Уэльса со значительной символической ценностью, но малой реальной властью – тем не менее, по-видимому, удовлетворил все требования региона в отношении отдельной национальной идентичности. В конце концов, Уэльс был поглощен Англией и находился под ее властью с 1536 года, со времен правления Генриха VIII – отпрыска валлийской династии, – и хотя недавнее возрождение интереса к его языку и истории было достаточно реальным, его не следует путать с полномасштабным восстановлением национального самосознания. Если под поверхностью общественной жизни Уэльса и были гнев или негодование, то они проистекали из экономических невзгод, а не из подавленных национальных устремлений. Если бы валлийцам предложили выбрать между независимым Уэльсом и восстановлением под английским правлением горнодобывающих бассейнов, деревень и портов, опустошенных деиндустриализацией и безработицей, очень немногие колебались бы.

Шотландия – другое дело. Там также упадок старых отраслей промышленности нанес ужасный урон. Но Шотландская национальная партия (SNP), возникшая в 70-е, могла рассчитывать на долю местных голосов, в четыре раза большую, чем ее валлийские коллеги. За два десятилетия после своего прорыва в качестве партии «одного вопроса» на выборах 1974 года – где она направила 11 членов в парламент – SNP обошла консерваторов и оказывала серьезное давление на традиционные оплоты лейбористов. В отличие от валлийцев, избиратели Шотландии выступали за передачу власти, и, хотя им пришлось ждать этого до 1997 года, шотландский парламент в Эдинбурге, бесспорно, говорит от имени страны, которая считает себя отдельной и самостоятельной нацией, если еще не государством.

Шотландский национализм выиграл как от удачного открытия нефти и газа в Северном море – что принесло процветание Абердину и северо-востоку, – так и от региональной политики ЕС, которая позволила шотландским администраторам и предпринимателям обойти Лондон и наладить прямые связи с Брюсселем. Но Шотландия, хотя и присоединенная к Англии Актом об унии в 1707 году, всегда была отдельной землей. Ее чувство идентичности основывалось не столько на языковых или религиозных различиях, которые – хотя и были достаточно реальны – стали незначительными для большинства ее жителей, сколько на любопытной смеси ощущения превосходства и ресентимента.

Таким образом, так же, как многие классики современной английской литературы на самом деле ирландцы, так и некоторые из величайших достижений англоязычной политической и социальной мысли со времен Просвещения, от Дэвида Юма до Адама Смита, Джона Стюарта Милля и далее, были на самом деле шотландскими. Эдинбург являлся не только в некотором роде интеллектуальной столицей ранней промышленной Великобритании, а Глазго – радикальным ядром британского рабочего движения в первые годы XX века; шотландские бизнесмены, шотландские менеджеры – и шотландские эмигранты – были ответственны за создание, заселение и управление большей частью английской империи. Более того, Шотландия всегда заявляла о своей особой и отдельной идентичности и поддерживала ее: даже на пике централизованного правления из Лондона она сохранила собственную систему образования и собственную правовую систему.

Независимая Шотландия, таким образом, была вполне правдоподобным предложением – особенно в Европейском союзе, в котором она ни в коем случае не была бы самым маленьким или бедным национальным государством. Но неясно, захочет ли большинство шотландского населения когда-либо пойти дальше, уже обеспечив себе в значительной степени видимость и в некоторой степени содержание независимости. Ограничения со стороны географии, демографии и ресурсов, которые держали Шотландию в подчинении от Великобритании, все еще существуют, и к концу 90-х, казалось, появились основания полагать, что в Шотландии, как и в других местах, двигатель национализма выдыхается.

Было ли то же самое верно для потомков шотландских эмигрантов, которые перебрались в Ирландию, не так ясно. Пролив, разделяющий Шотландию и Северную Ирландию, менее 50 миль шириной, но пропасть между чувствами двух общин остается огромной. В то время как шотландский национализм исходил прежде всего из желания сопротивляться и отталкивать англичан, национальный патриотизм протестантов Ольстера заключался во всепоглощающей решимости оставаться любой ценой в составе «Союза». Трагедия ирландских «смут» заключалась в противоположных, но в остальном идентичных целях радикалов обеих сторон: Временная IRA стремилась изгнать британские власти из Ольстера и воссоединить провинцию с независимой католической Ирландией; протестанты-юнионисты и их военизированные добровольцы были зациклены на подавлении «папистов» и сохранении 300-летней связи с Лондоном навечно (см. главу XIV).

Если к последним годам века и юнионистам, и «Временным» пришлось, наконец, пойти на компромисс, то это произошло не из-за недостатка решимости у экстремистов с обеих сторон. По тем же причинам, по которым резня в Боснии и Косово вызвала вмешательство посторонних, казавшийся бесконечным цикл зверств и ответного насилия в Ольстере не только подорвал местное сочувствие вооруженным боевикам в общинах, которые они