Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="a">[715]. Швеция, Финляндия и Австрия подали заявки, больше не сдерживаемые своей приверженностью нейтралитету (или, в случае Финляндии, необходимостью поддерживать хорошие отношения с Москвой) и все больше нервничая из-за того, что их исключили из общего европейского пространства.

Переговоры о вступлении с новыми кандидатами завершились всего за три месяца, чему способствовал тот факт, что все три страны были не только стабильными и небольшими – их совокупное население составляло менее четверти населения Германии, – но и определенно богатыми. То же самое можно было сказать и о последних оставшихся в стороне – Норвегии и Швейцарии. Несмотря на значительный энтузиазм со стороны местных руководителей бизнеса, население обеих стран проголосовало против членства – опасаясь потерять свою автономию и инициативу в наднациональной федерации и скептически относясь к преимуществам участия в новой валюте.

Похожий скептицизм отмечался в Швеции в ноябре 1994 года, когда членство в ЕС было вынесено на референдум. Всего 52,3 % проголосовали «за», и даже тогда только при условии, что их страна останется вне общей валюты (десять лет спустя, когда правительство в Стокгольме рекомендовало нации окончательно отказаться от кроны и присоединиться к евро, оно было решительно и унизительно побеждено на референдуме, так же, как и датское правительство в сентябре 2000 года, когда оно поставило тот же вопрос). Реакция Пера Гартона, шведского депутата Риксдага от Партии зеленых и ярого противника членства в ЕС, отразила широко распространенную скандинавскую тревогу: «Сегодня Риксдаг решил превратить Швецию из независимого государства в своего рода провинцию внутри расширяющейся сверхдержавы, в процессе преобразовавшись из законодательного органа в своего рода консультативный совет».

Чувства Гартона разделяли многие северные европейцы, включая тех, кто тем не менее голосовал за членство. Даже те представители швейцарской или скандинавской политической и деловой элиты, которые хотели присоединиться к ЕС, чтобы не упустить выгоды от единого рынка, сознавали, что у этого варианта имелись экономические и политические издержки: в частном порядке они признавали, что если решение будет принято не в их пользу, это не станет полной катастрофой для их стран. В Швеции – или Норвегии, или даже Дании и Великобритании – ЕС (не говоря уже о его недавно интегрированной валюте) рассматривался как выбор, а не необходимость.

Однако в Центральной и Восточной Европе членство в «Европе» было единственно возможным вариантом. Чем бы они ни руководствовались – будь то модернизация экономики, обеспечение новых рынков, получение иностранной помощи, стабилизация внутренней политики, интеграция в «Запад» или просто предотвращение искушения отката в национальный коммунизм, – новые правители от Таллина до Тираны смотрели на Брюссель. Перспектива присоединения к ЕС, с его обещанием изобилия и безопасности, манила освобожденных избирателей посткоммунистической Европы. Их предупреждали: не поддавайтесь соблазну тех, кто говорит вам, что при старой системе было лучше. Боль перехода того стоит: Европа – ваше будущее[716].

Однако, если смотреть из Брюсселя, картина рисовалась совсем иной. С самого начала европейский проект был глубоко шизофреничным. С одной стороны, он выглядел культурно инклюзивным, открытым для всех народов Европы. Участие в Европейском экономическом сообществе, Европейском сообществе и, наконец, в самом Европейском союзе – право любого европейского государства, «чья система правления основана на принципах демократии» и которое согласилось принять условия членства.

Но, с другой стороны, Союз был функционально эксклюзивным. Каждое новое соглашение и договор еще больше усложняли требования, предъявляемые к государствам-членам в обмен на присоединение их к «европейской» семье, и эти правила и положения привели к кумулятивному результату возведения все более высоких заборов, чтобы не допустить «внутрь» страны и народы, которые не смогли пройти испытания. Так, Шенгенский договор (1985) был благом для граждан стран-участниц, которые теперь беспрепятственно пересекали открытые границы между суверенными государствами. Но жителям стран, не входящих в Шенгенский клуб, пришлось стоять в очередях – в буквальном смысле – для приема.

Маастрихт с его жесткими требованиями к общей валюте и его настойчивым призывом, чтобы все стремящиеся к членству государства интегрировали в свои системы управления acquis communautaire[717], быстро растущий кодекс европейских практик, стал предельно бюрократической зоной отчуждения. Он не создавал никаких препятствий для скандинавских кандидатов или Австрии, но представлял собой высокий барьер для потенциальных кандидатов с Востока. Обязавшись в соответствии с положениями собственного устава приветствовать «новых европейцев» в своем окружении, ЕС на практике стремился не допускать их как можно дольше.

Для этого имелись веские причины. Даже самые богатые из новых претендентов – скажем, Словения или Чешская Республика – были заметно беднее любого существующего члена ЕС, а большинство из них были действительно очень бедны. По всем меркам пропасть, разделяющая Восточную и Западную Европу, виделась огромной: детская смертность в странах Балтии была вдвое выше средней по 15 государствам – членам ЕС в 1996 году. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин в Венгрии оставалась на восемь лет меньше средней по ЕС; в Латвии – на 11 лет.

Если бы Венгрия, Словакия или Литва – не говоря уже о Польше с ее 38 миллионами жителей – были приняты в Союз на тех же условиях, что и его нынешние члены, то расходы на субсидии, региональную помощь, инфраструктурные гранты и другие трансферты наверняка бы подорвали бюджет ЕС. В декабре 1994 года Фонд Бертельсманна в Германии опубликовал исследование, утверждавшее, что если бы шесть стран Центральной Европы, которые тогда стремились к вступлению (Польша, Венгрия, Словакия, Чешская Республика, Румыния и Болгария), были приняты на тех же условиях, что и нынешние члены, то расходы только на структурные фонды превысили бы 30 миллиардов немецких марок в год.

Широко высказывались опасения, что это может спровоцировать негативную реакцию электората стран, оплачивающих основную часть счетов Союза, поскольку их, несомненно, придется попросить внести еще больше: речь о Нидерландах и Великобритании, но особенно, и что еще более зловеще, о Германии. В любом случае, страны-получатели на Востоке были не в состоянии внести даже минимальные средства, требуемые существующими правилами ЕС. В чем действительно нуждалась посткоммунистическая Европа, так это в «плане Маршалла», но никто его не предлагал.

Помимо дороговизны, «новобранцы» могли доставить много других хлопот. Их правовые системы были коррумпироваными или неэффективными, их политические лидеры сомнительными, валюты нестабильными, а границы зыбкими. Опасались, что их нуждающиеся, неимущие граждане либо отправятся на Запад в поисках благосостояния и работы, либо останутся дома и будут соглашаться на смехотворную зарплату, уводя иностранных инвесторов и работодателей из «старых» стран ЕС. В любом случае они представляли бы угрозу. Поговаривали о том, что Западная Европа будет «захвачена» – далекий, но несомненный отголосок страхов Гердера перед грохотом «диких народов» Восточной Европы. Никто не сомневался, что ЕС может сотворить чудеса для Восточной Европы. Но что может сделать Восточная Европа для ЕС?

Держа в голове эти опасения, западные европейцы медлили с решением. Сразу после 1989 года министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер первоначально предложил, чтобы Европейский союз поглотил все