Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

против присутствия франкоязычных профессоров в университете, расположенном в голландскоязычной провинции Фландрия-Брабант. Маршируя под лозунгом «Walen buiten!» («Валлоны вон!»), они добились распада университета, франкоговорящие сотрудники которого направились на юг, во франкоязычный Брабант-Валлон, и основали там университет Лувен-ля-Нёв (со временем университетская библиотека также была разделена, а ее фонды перераспределены, к взаимной невыгоде).

Драматические события в Лёвене – курьезно провинциальное и шовинистическое эхо современных студенческих протестов в других местах – привели к падению правительства и к серии конституционных поправок (всего семи) в последующие 30 лет. Хотя они были задуманы умеренными политиками как уступки для удовлетворения требований сепаратистов, институциональные переустройства Бельгии всегда воспринимались последними как всего лишь ступеньки на пути к окончательному разрыву. В конце концов, ни одна из сторон не достигла своих целей, но они были близки к сносу единого бельгийского государства.

Результат был византийским по своей сложности. Бельгия разделилась на три «региона»: Фландрия, Валлония и «Брюссель-столица», каждый с собственным избранным парламентом (в дополнение к национальному парламенту). Затем официально учредили три «сообщества»: голландско-, франко- и немецкоязычное (последнее представляло приблизительно 65 000 немецкоязычных жителей Восточной Валлонии недалеко от границы с Германией). Сообщества получили собственные парламенты.

Регионы и языковые сообщества не совсем соответствуют друг другу – в Валлонии есть немецкоязычные жители, а во Фландрии – несколько франкоязычных городов (или частей городов). Для всех установили особые привилегии, льготы и защиту, что стало постоянным источником недовольства с разных сторон. Два региона, Фландрия и Валлония, фактически одноязычные, за исключением отмеченных случаев. Регион Брюссель официально объявили двуязычным, хотя по крайней мере 85 % его населения говорят по-французски.

В дополнение к региональным и языковым сообществам Бельгию также разделили на десять провинций (по пять во Фландрии и Валлонии). Им придали административные и управленческие функции. Но в рамках различных конституционных поправок реальная власть все больше отходила либо региону (в вопросах урбанизма, окружающей среды, экономики, общественных работ, транспорта и внешней торговли), либо языковому сообществу (образование, язык, культура и некоторые социальные услуги).

Результат всех этих изменений оказался комично громоздким. Лингвистическая корректность (и конституция) теперь требовали, например, чтобы все национальные правительства, независимо от их политической окраски, были «сбалансированы» между министрами, говорящими на голландском и французском языках, причем премьер-министр должен оставаться двуязычным (следовательно – происходить из Фландрии). Аналогично было установлено языковое равенство в Cour d'Arbitrage (Конституционном суде), при этом на председательском посту ежегодно чередовались попеременно носители разных языков. В Брюсселе четыре члена исполнительной власти столичного региона отныне должны были заседать вместе (и говорить на языке по своему выбору), чтобы решать вопросы, представляющие общий интерес, но для решения вопросов фламандского или франкоязычного «сообщества» им предписывалось заседать отдельно, по двое.

В результате Бельгия больше не была одним или даже двумя государствами, а превратилась в лоскутное одеяло пересекающихся и дублирующих друг друга властей. Сформировать правительство оказалось сложно: это требовало многосторонних соглашений внутри и между регионами, «симметрии» между национальными, региональными, общинными, провинциальными и местными партийными коалициями, дееспособного политического большинства в обеих основных языковых группах и языкового паритета на каждом политическом и административном уровне. И когда правительство было сформировано, у него оказывалось мало инициативы: даже внешняя политика – теоретически одна из последних оставшихся обязанностей национального правительства – фактически находилась в руках регионов, поскольку для современной Бельгии это в основном означает внешнеторговые соглашения, а они – региональная прерогатива.

Политика этого конституционного переворота была столь же запутанной, как и сами институциональные реформы. На фламандской стороне появились крайне националистические и сепаратистские партии, чтобы настаивать на изменениях и извлекать выгоду из новых возможностей, которые они получили. Когда Фламандский блок, духовный наследник ультранационалистов военного времени, стал ведущей партией в Антверпене и некоторых голландскоязычных пригородах к северу от Брюсселя, традиционные голландскоязычные партии почувствовали себя обязанными занять более сектантские позиции, чтобы конкурировать с ним.

Аналогично в Валлонии и Брюсселе политики из франкоязычных основных партий приняли более жесткую «коммунитарную» линию, чтобы лучше угодить валлонским избирателям, которые возмущались фламандским доминированием в политической повестке дня. В результате всем основным партиям в конечном итоге пришлось разделиться по языковым и общинным признакам: в Бельгии христианские демократы (с 1968 года), либералы (с 1972 года) и социалисты (с 1978 года) существуют в двух экземплярах, по одной партии каждого типа для каждой языковой общины. Неизбежным результатом стало дальнейшее углубление раскола в обществе, поскольку политики теперь обращались только к «своим»[711].

Таким образом, Бельгия заплатила высокую цену за умиротворение языковых и региональных сепаратистов. Во-первых, возникли экономические издержки. Не случайно к концу XX века в стране сформировалось самое высокое соотношение государственного долга к валовому внутреннему продукту в Западной Европе – дублировать каждую услугу, каждый заем, каждый грант, каждый знак обходится дорого. Устоявшаяся практика использования государственных денег (включая региональные гранты ЕС) на пропорциональной основе для вознаграждения клиентов различных «столпов» общин теперь применялась к политике языкового сообщества: министры, государственные секретари, их сотрудники, их бюджеты и друзья – явления универсальные, но только в Бельгии каждый из них получил языкового двойника.

К концу века понятие «Бельгия» приобрело определенно формальное качество. Въезжая в страну по дороге, путешественник мог не заметить почти извиняющийся за свое присутствие указатель с уменьшительно-ласкательной надписью België или Belgique. Но прибывающие вряд ли могли пропустить красочный плакат, информирующий их о том, в какую провинцию (скажем, Liège или West-Vlaanderen) они только что въехали, не говоря уже о информационном табло (на голландском или французском, но не на обоих языках), указывающем, что они находятся во Фландрии или Валлонии. Как будто общепринятые договоренности ловко перевернули: международные границы страны стали простой формальностью, но ее внутренние границы были внушительными и вполне реальными. Почему же тогда Бельгия просто не распалась?

Есть три фактора, которые помогают объяснить невероятное выживание Бельгии и, в более широком смысле, сохранение всех государств Западной Европы. Во-первых, со сменой поколений и проведением конституционных реформ сепаратистский вопрос утратил свою актуальность. Старые общинные «столпы» – иерархически организованные социальные и политические сети, заменявшие национальное государство – уже пришли в упадок. Молодое поколение бельгийцев оказалось гораздо менее восприимчивым к призывам, основанным на локальной привязанности, даже если политики постарше не спешили осознавать этот факт.

Упадок религиозной практики, доступность высшего образования и переезд из сельской местности в города ослабили хватку традиционных партий. По очевидным причинам это было особенно верно в отношении «новых» бельгийцев: сотен тысяч иммигрантов второго и третьего поколения из Италии, Югославии, Турции, Марокко или Алжира. Как и «новые баски», эти люди имеют собственные неотложные заботы и мало интересуются пыльными планами стареющих сепаратистов. Опросы общественного мнения в 90-е показали, что большинство людей, даже во Фландрии, уже не ставят региональные или языковые проблемы во главу угла.

Во-вторых, Бельгия была богата. Очевидное различие между