Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Бельгией и другими, менее удачливыми частями Европы, где националисты смогли успешно эксплуатировать общественные чувства, заключается в том, что для подавляющего большинства жителей современной Бельгии жизнь была и спокойной, и материально обеспеченной. Страна находилась в мире – если не с собой, то, по крайней мере, со всеми остальными, – и то же самое процветание, которое обеспечило «фламандское чудо», также ослабило политику языкового негодования. Это наблюдение в равной степени применимо к Каталонии или даже к частям Шотландии, где более радикальные сторонники национальной независимости видели, как убедительность их аргументов постоянно ослабевает из-за демобилизующего эффекта непривычного изобилия.

Третья причина выживания Бельгии – и других внутренне раздробленных национальных государств Западной Европы – обусловлена не столько экономикой, сколько географией, хотя эти две причины тесно связаны. Если Фландрия – или Шотландия – смогли в конечном итоге комфортно остаться частью Бельгии или Великобритании, то это произошло не потому, что им не хватало интенсивности национальных чувств, которые, по-видимому, вновь всплыли на поверхность в бывших коммунистических странах. Совсем наоборот: стремление к самоуправлению ощущалось сильнее в Каталонии, скажем, чем в Богемии, и пропасть, разделяющая фламандцев и валлонов, была гораздо шире, чем между чехами и словаками или даже сербами и хорватами. Разница заключалась в том, что государства Западной Европы больше не являлись автономными национальными единицами с монополией на власть над своими подданными. Они в возрастающей степени становились частью чего-то большего.

Формальный механизм движения к «полному» Европейскому союзу был изложен в Едином европейском акте (ЕЕА) 1987 года. Но на самом деле процесс подтолкнуло вперед окончание холодной войны. ЕЕА обязал 12 членов Сообщества к 1992 году добиться полного и свободного перемещения товаров, услуг, капитала и людей – вряд ли это можно было назвать прорывом, поскольку те же цели уже в принципе предусматривались десятилетиями ранее. Именно Маастрихтский договор 1992 года и последовавший за ним пять лет спустя Амстердамский договор подтолкнули членов Союза к действительно новому набору институциональных и финансовых соглашений, которые стали прямым результатом радикально изменившихся внешних обстоятельств.

В Маастрихте внимание общественности привлекло широко разрекламированное соглашение о создании единой европейской валюты. Французы, чтобы преодолеть свое беспокойство по поводу объединения Германии, жестко связали Федеративную Республику с «Западом», заставив Бонн согласиться на отказ от немецкой марки в пользу единой европейской денежной единицы – евро – и обязав расширенное немецкое государство действовать в рамках ограничений Европейского союза, связанного все более плотной сетью законов, правил и соглашений. Бонн, в свою очередь, настоял на том, чтобы новая валюта была точной копией старой немецкой марки, регулируемой – как и немецкая валюта – автономным советом центральных банкиров и следующей фискальным принципам немецкого центрального банка: низкая инфляция, жесткая денежная политика и минимальный бюджетный дефицит. Немецкие переговорщики, опасаясь расточительных тенденций стран «Средиземноморского клуба», таких как Италия или Испания, навязали драконовские условия для членства в новой валюте, при этом Европейская комиссия обладала властью налагать штрафы на невыполняющие их правительства.

По воле Бонна министры финансов Европы были бы привязаны, подобно Одиссею, к евромачте: они лишались способности реагировать на «песни сирен» в исполнении избирателей и политиков о более легких деньгах и увеличении государственных расходов. Эти условия, призванные гарантировать, что новый евро будет таким же защищенным от инфляции, как и сама немецкая марка, не пользовались всеобщей популярностью – в более бедных государствах-членах широко и справедливо опасались, что они ограничат государственную политику и, возможно, даже помешают росту. И поэтому, чтобы сделать условия Маастрихта более приемлемыми, недовольным правительствам предоставили денежные бонусы: Жак Делор, председатель Комиссии, практически подкупил министров финансов Греции, Испании, Португалии и Ирландии, пообещав значительное увеличение структурных фондов ЕС в обмен на их подписи под Договором.

Великобритания и Дания тем временем подписали основную часть Договора, но отказались от предлагаемой общей валюты – отчасти предполагая ее сдерживающий эффект для экономического развития, отчасти из-за символического резонанса в странах, которые и так неохотнее многих отказывались от внешних атрибутов суверенитета в пользу транснациональных агентств; и в случае Великобритании, потому что – как часто бывало в прошлом – движение к Союзу рассматривалось с острыми опасениями как еще один шаг к европейскому сверхгосударству[712].

Конечно, Маастрихтский договор много играл с «субсидиарностью» – своего рода «бритвой Оккама»[713] для еврократов, гласившей, что «Союз не предпринимает действий (кроме как в тех областях, которые входят в его исключительную компетенцию), если они не более эффективны, чем действия, предпринимаемые на национальном, региональном или местном уровне». Но даже это имело разное значение для разных ушей: во Франции оно означало ограничение власти наднациональных органов, находящихся вне контроля Парижа, для немцев оно подразумевало особые привилегии и полномочия для региональных правительств, для британцев оно представляло собой средство для блокирования институциональной интеграции.

Маастрихтский договор имел три существенных побочных эффекта. Одним из них был непредвиденный импульс, который он дал развитию НАТО. В соответствии с ограничительными условиями Договора было ясно (как, по крайней мере, предполагали французы), что недавно освободившиеся страны Восточной Европы не смогут присоединиться к Европейскому союзу в ближайшем будущем – ни их хрупкие правовые и финансовые институты, ни их выздоравливающие экономики даже отдаленно не способны работать в рамках строгих фискальных и других правил, которые члены Союза теперь навязали всем нынешним и будущим участникам.

Вместо этого в коридорах Брюсселя высказали предположение, что Польше, Венгрии и их соседям может быть предложено раннее членство в НАТО в качестве своего рода компенсации, промежуточного приза. Символическая ценность такого расширения НАТО была очевидно значительной, поэтому ее немедленно приветствовали в новых государствах-кандидатах. Практические выгоды выглядели менее очевидно (в отличие от ущерба отношениям с Москвой, который был реальным и немедленным). Но поскольку Вашингтон имел свои причины для поддержки расширения Североатлантического оборонного сообщества, первую группу стран Центральной Европы приняли в НАТО несколько лет спустя[714].

Во-вторых, Маастрихтский договор вызвал невиданный уровень интереса к тому, что до сих пор было туманной деятельностью Европейского союза и его анонимных чиновников. Несмотря на то, что Договор был одобрен в каждой стране, где его выносили на национальное голосование (хотя во Франции доля его сторонников составила всего 50,1 %), он вызвал достаточное сопротивление, чтобы включить вопрос о «Европе» во внутреннюю политическую повестку дня, часто впервые. Четыре десятилетия институты и правила новой европейской системы втихую разрабатывались и принимались в малоизвестных городах Бенилюкса без какого-либо обращения к общественным пожеланиям или демократическим процедурам. Оказалось, что больше так продложаться не будет.

Третье последствие Маастрихта – он расчистил путь для объединения, если не Европы, то, по крайней мере, ее западной половины. Окончание холодной войны и приверженность ЕС единому рынку устранили препятствия для вступления оставшихся членов старой Европейской зоны свободной торговли