Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Сможет ли «Соглашение Страстной пятницы», подписанное в апреле 1998 года, урегулировать национальный вопрос в Ирландии, оставалось неясным. Временное решение, с которым обе стороны неохотно согласились, уладило далеко не все. Действительно, условия соглашения, достигнутого при посредничестве премьер-министров Ирландии и Великобритании при содействии президента Клинтона – местное самоуправление Ассамблеей, базирующейся в Ольстере, с гарантиями представительства для католического меньшинства, конец протестантской монополии на полицию и другие властные структуры, меры по укреплению доверия между двумя общинами и постоянная Межправительственная конференция для надзора за реализацией договоренностей, – содержали многое из того, что можно было достичь 20 годами ранее при наличии доброй воли у всех сторон. Но, как и перемирие в «столетней войне» в Ирландии, соглашение, казалось, должно было продержаться некоторое время. Не в первый раз в таких вопросах стареющие радикалы во главе повстанческого движения, похоже, были привлечены перспективой власти.

Более того, сама Республика Ирландия претерпела беспрецедентные социально-экономические преобразования в 1990-е годы и теперь мало чем напоминала «Эйре»[709] из националистических фантазий. С точки зрения молодого Дублина, поглощенного своей новообретенной ролью многокультурного, низконалогового форпоста постнационального европейского процветания, сектантские заботы Временной IRA стали выглядеть во многом так же, как имперские, юнионистские одержимости Ордена оранжистов оценивались в Лондоне: странные антикварные реликвии другой эпохи.

Для любого, кто знаком с ранней историей крупных государств Западной Европы, новая политика субнационального партикуляризма могла показаться просто возвратом к прежнему их виду после централизующей интермедии предыдущего столетия. Даже выдающееся современное европейское исключение из этой модели на самом деле иллюстрирует правило: Германия, крупнейшее европейское государство к западу от бывшего Советского Союза, не испытала какого-либо сопоставимого сепаратистского возрождения. Но это произошло не из-за особенностей ее истории, а потому, что постнацистская Германия уже стала по-настоящему федеративной республикой.

Независимо от того, были ли они созданы непосредственно на основе древних государств (как в случае Баварии) или представляли собой новые территориальные объединения некогда независимых княжеств и республик (например, Баден-Вюртемберг или Северный Рейн-Вестфалия), земли современной Германии пользовались значительной степенью финансовой и административной автономии во многих аспектах управления, которые самым непосредственным образом влияли на повседневную жизнь людей: образование, культуру, окружающую среду, туризм и местное общественное радио и телевидение. В той ограниченной степени, в которой политика идентичности, определяемая территорией, могла быть привлекательной для немцев (отличительное прошлое Германии, вероятно, сыграло сдерживающую роль), земли предлагали вполне пригодную замену.

Политика национального сепаратизма приняла свою наиболее концентрированную форму не в крупнейшей стране Западной Европы, а в одной из самых маленьких. Бельгия, страна размером с Уэльс с плотностью населения, уступающей только соседним Нидерландам, стала единственным западноевропейским государством, внутренние расколы которого имели некоторое сходство с современными событиями на посткоммунистическом востоке. Таким образом, ее история может объяснить, почему после того, как сепаратистская волна конца XX века отступила, национальные государства Западной Европы остались нетронутыми.

К 1990-м годам города и долины Валлонии погрузились в постиндустриальный упадок. Добыча угля, выплавка стали, сланцевое, металлургическое и текстильное производство – традиционная основа промышленного богатства Бельгии – фактически исчезли: добыча угля в Бельгии в 1998 году составляла менее двух миллионов тонн в год, сократившись с 21 миллиона тонн в 1961 году. В некогда самом прибыльном промышленном регионе Европы остались только дряхлые фабрики в долинах Мааса над Льежем и мрачные, молчаливые горнодобывающие установки вокруг Монса и Шарлеруа. Большинство бывших шахтеров, сталеваров и их семей в этих общинах теперь зависели от системы социального обеспечения, управляемой двуязычным капиталом страны и оплачиваемой – как казалось фламандским националистам – из налогов с прибыли работающих северян.

Ведь Фландрия процветала. В 1947 году более 20 % фламандской рабочей силы все еще были заняты в сельском хозяйстве; 50 лет спустя менее 3 % говорящих на голландском языке бельгийцев получали свой доход от земли. В десятилетие с 1966 по 1975 год фламандская экономика росла невероятными темпами в 5,3 % в год, даже во время экономического спада конца 70-х и начала 80-х она продолжала расти темпами, почти вдвое превышающими темпы Валлонии. Не обремененные устаревшей промышленностью или нетрудоспособной рабочей силой, такие города, как Антверпен и Гент, развивались с ростом сферы услуг, технологий и торговли, чему способствовало их расположение на конце «золотого банана» Европы, простирающегося от Милана до Северного моря. Теперь в стране было больше носителей голландского языка, чем носителей французского (в соотношении три к двум), и они производили и зарабатывали больше на душу населения. Бельгийский север обогнал юг как привилегированный, доминирующий регион – трансформация, сопровождавшаяся громкими требованиями фламандцами политических выгод, соответствующих их новообретенному экономическому господству.

Короче говоря, Бельгия сочетала в себе все ингредиенты националистических и сепаратистских движений по всей Европе: древнее территориальное разделение[710], усиленное столь же почтенным и, казалось бы, непреодолимым языковым разрывом (в то время как многие жители голландскоязычных регионов имеют, по крайней мере, пассивное знание французского, большинство валлонов не говорят по-голландски) и подкрепленное резкими экономическими контрастами. И было еще одно осложнение: на протяжении большей части короткой истории Бельгии бедные общины сельской Фландрии находились под властью городских, индустриализированных, франкоговорящих соотечественников-валлонов. Фламандский национализм был сформирован негодованием по поводу обязанности использовать французский язык, явной монополии франкоговорящих на власть и влияние, присвоения франкоговорящей элитой всех рычагов культурной и политической власти.

Фламандские националисты, таким образом, традиционно брали на себя роль, сравнимую с ролью словаков в Чехословакии до разрыва – вплоть до активного сотрудничества с оккупантами во время Второй мировой войны в тщетной надежде на какие-то крохи сепаратистской автономии со стола нацистов. Но к 1960-м годам экономические роли поменялись местами: националистические политики теперь представляли Фландрию не в образе отсталой, непривилегированной Словакии, а скорее как Словению (или – как они могли предпочесть – Ломбардию): динамичную современную нацию, застрявшую в анахроничном и неблагополучном государстве.

Эти две приписываемые себе идентичности – подавленное языковое меньшинство и фрустрированная экономическая динамо-машина – теперь были вплетены в ткань фламандской сепаратистской политики. Поэтому даже после того как прежние несправедливости были устранены, а говорящие на голландском провинции севера давно добились права на использование собственного языка в государственных делах, заученные обиды и пренебрежение просто прикрепились к новым проблемам, придавая бельгийским дебатам о государственной политике интенсивность – и злобу, – которые никак не коррелировали с конкретными проблемами, стоявшими на повестке дня.

Один из решающих символических моментов в «языковой войне» наступил в 60-е – спустя полвека после того, как голландский язык был официально разрешен для использования во фламандских школах, судах и органах местного самоуправления, и через четыре десятилетия после того, как его использование там стало обязательным. Голландскоязычные студенты Лёвена (Лувена) выступили