Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

провинции – также выиграла от выхолащивания «испанскости». Франко до опустошения эксплуатировал традиционную гамму национальных претензий – славу Империи, честь армии, авторитет Испанской церкви, – и после его падения многие испанцы мало интересовались риторикой наследия или традиций.

Действительно, как и более раннее поколение поставторитарных немцев, испанцы были решительно сдержанными в отношении «разговоров о национальном». Региональная или провинциальная идентификация, с другой стороны, не была загрязнена ассоциацией с авторитарной властью: напротив, она являлась излюбленной мишенью старого режима и, таким образом, могла быть достоверно представлена как целостный аспект перехода к самой демократии. Эта связь между автономией, сепаратизмом и демократией была менее очевидна в случае с басками, где ETA следовала своим смертоносным путем (даже устроив в 1995 году покушения на короля и премьер-министра). Более того, в то время как шесть миллионов каталонцев процветали, старые промышленные районы Страны Басков находились в упадке. Безработица носила обширный характер, а уровень доходов в регионе был ниже, чем в Каталонии, колеблясь близко к среднему по стране.

Если баскские националисты не смогли извлечь выгоду из этих проблем, то в значительной степени потому, что многие из двух миллионов жителей региона являлись вновь прибывшими – к 1998 году только четверть населения могла говорить на эускера, баскском языке. Неудивительно, что они не проявили особого интереса к сепаратистским движениям: всего 18 % басков выразили поддержку независимости, предпочтя региональную автономию, которую они уже обеспечили. Даже большинство избирателей Баскской национальной партии чувствовали то же самое. Что касается партии Herri Batasuna («Единство народа»), политического крыла ETA, то она теряла голоса избирателей, предпочитавших умеренных автономистов и даже основные испанские партии. К концу десятилетия она деградировала до универсальной партии аутсайдеров из числа недовольных «зеленых», феминисток, марксистов и антиглобалистов.

В Испании раскол национального государства был обусловлен прошлыми воспоминаниями. В Италии это чаще был результат нынешнего недовольства. Традиционно диссидентские регионы Италии находились на крайнем севере: приграничные зоны, где местному населению приписывалась итальянская идентичность еще на памяти живущего поколения – часто в результате войны и обычно против их воли – и где большинство из них все еще говорили на французском, немецком или словенском языках вместо итальянского. Основное недовольство в этих областях смягчилась благодаря серии соглашений о создании новых автономных регионов: Валь-д'Аоста на альпийском северо-западе, где сходятся Италия, Франция и Швейцария, Трентино-Альто-Адидже, граничащий с австрийским Тиролем, и Фриули-Венеция-Джулия, в этнически неопределенных приграничных районах вдоль югославской (позднее словенской) границы. Такие регионы также выиграли (как мы уже видели в случае с Альто-Адидже) от ряда территориальных субсидий и других поощрений со стороны Европейского союза в Брюсселе. К 1990-м годам, с развитием альпийского туризма и течением времени, северные приграничные земли Италии исчезли из политической повестки, став региональными очагами регионализованного континента.

Их место, однако, заняла явно более опасная форма локального сепаратизма. С 1970 года, в запоздалом соответствии с положением послевоенной Конституции, Италия была разделена на 15 регионов в дополнение к пяти автономным провинциям (три приграничных округа вместе с Сардинией и Сицилией). Конечно, прецедентов существовало достаточно: Пьемонт, или Умбрия, или Эмилия имели, по крайней мере, столь же обоснованные претензии на историческое отличие, как Каталония или Галисия, и, хотя региональная языковая разнородность, столь разительная всего несколько десятилетий назад, теперь стиралась, она еще не исчезла полностью.

Новые регионы Италии – в отличие от регионов Испании – были в значительной степени административной фикцией. Хотя они могли похвастаться своими собственными выборными советами и органами власти – и нанимали большое количество людей, – региональным единицам Италии не удавалось ни преодолеть ультралокальную идентификацию итальянцев со своей родной деревней или городом, ни сломить политическую и, прежде всего, финансовую власть столицы. Однако создание регионов привело к тому, что итальянцам напомнили о фундаментальном и продолжающемся расколе между процветающим Севером и зависимым Югом – и предложили способ политического выражения недовольства, порожденного этим расколом.

Результатом стало возникновение чего-то совершенно нового, по крайней мере, в итальянской среде: сепаратизма процветающих. Итальянский север, особенно промышленные и деловые города Пьемонта и Ломбардии, а также процветающие фермы и малые предприятия Болоньи и ее окрестностей, на протяжении десятилетий были заметно богаче остальной части страны, и разрыв становился все больше. К концу 1980-х годов валовой региональный продукт на душу населения в регионе Ломбардия вокруг Милана составлял 132 % от среднего показателя по стране; в Калабрии, на носке итальянского сапога, он составлял 56 %. Уровень бедности в Меццоджорно в конце 80-х был в три раза выше, чем в Северной Италии. В то время как север и северная часть центральной Италии были сопоставимы по богатству и качеству сферы услуг с Францией или Великобританией, Юг отставал еще больше, открыв пропасть, которую лишь отчасти компенсировали значительными денежными переводами.

В 1980-е годы возник новый политический альянс, Ломбардская лига (позднее «Лига Севера», Lega Nord), чтобы извлечь выгоду из широко распространенного мнения о том, что Юг слишком долго пользовался богатством северян. Решение, по мнению харизматичного основателя и лидера Лиги Умберто Босси, состояло в том, чтобы лишить Рим его фискальных полномочий, отделить Север от остальных и в конечном итоге обеспечить независимость Ломбардии и ее соседей, предоставив обедневшую, «паразитическую» часть страны заботиться о себе самой. Сходство с Каталонией (или Словенией, или, конечно, Чешской Республикой при Вацлаве Клаусе) будет очевидным.

На национальных выборах 1990-х годов Лига Севера смогла получить достаточно голосов в Ломбардии и Венето, чтобы обеспечить себе место в консервативных правящих коалициях. Однако, по иронии судьбы, удержание Лигой своих позиций зависело от ее союза с движением Forza Italia Сильвио Берлускони и бывшими фашистами из партии «Национальный альянс» Джанфранко Фини. Обе эти партии (особенно последняя) зависели от поддержки именно бедных, субсидируемых южных избирателей, которых Лига так презирала. Несмотря на взаимные антипатии и иллюзии более безрассудных сторонников Босси, всерьез вопрос о распаде Италии или о независимости какой-либо из ее провинций никогда не стоял.

Во многом то же самое было и во Франции, где Миттеран предпринял ограниченную административную децентрализацию и инициировал некоторые довольно бессистемные усилия по распределению институтов и ресурсов по провинциям. Из вновь созданных региональных единиц страны даже Эльзас или округа Французской Страны Басков не проявили особого интереса к разрыву своих связей с Парижем, несмотря на свою отличительную историческую идентичность. Только остров Корсика испытал подъем движения за национальное отделение, основанного на подлинном чувстве языковой и исторической уникальности и неправдоподобном утверждении, что остров будет процветать с получением независимости от материка. Но, как и в случае ЭТА, вкус корсиканских националистов к насилию (и сведению счетов между семьями) ограничивал круг их сторонников меньшинством населения.

Отличительной чертой Франции было то, что в то время как в других странах Европы политики и комментаторы теперь отдавали формальную дань