Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Но это все еще оставляло нерешенными две гораздо более сложные дилеммы. Что следует делать с бывшими членами Коммунистической партии и полицейскими? Если их не обвиняли в конкретных преступлениях, то должны ли они вообще понести какое-либо наказание за свои прошлые деяния? Следует ли им разрешить участвовать в общественной жизни – в качестве полицейских, политиков, даже премьер-министров? Почему бы и нет? В конце концов, многие из них активно сотрудничали в демонтаже своего собственного режима. Но если нет, если должны быть наложены ограничения на гражданские или политические права таких людей, то как долго они должны применяться и насколько далеко распространяться по уровням старой номенклатуры? Эти вопросы в целом сопоставимы с теми, с которыми сталкивались оккупационные державы послевоенной Германии, пытавшиеся реализовать свою программу денацификации, – за исключением того, что после 1989 года решения принимались не оккупационной армией, а непосредственно заинтересованными сторонами.

Это была первая из сложных проблем. Вторая в некотором роде еще сложнее и возникла только с течением времени. Коммунистические режимы не просто навязывали свою власть недовольному гражданскому населению, они поощряли людей к соучастию в собственных репрессиях, побуждая их сотрудничать с органами безопасности и сообщать о действиях и мнениях своих коллег, соседей, знакомых, друзей и родственников. Масштабы этой подпольной сети шпионов и информаторов варьировались от страны к стране, но она присутствовала везде.

В результате под подозрение попало все общество (кто не работал на полицию или режим в тот или иной момент, пусть даже непреднамеренно?), по той же причине стало трудно отличить своекорыстное и даже платное сотрудничество от простой трусости или желания защитить свою семью. Ценой отказа от донесений в Штази могло стать будущее ваших детей. Таким образом, серая пелена моральной двусмысленности легла на многие частные решения беспомощных людей[705]. Оглядываясь назад, кто – кроме горстки героических и непоколебимых диссидентов – мог вынести вердикт? И поразительно, что многие из тех же бывших диссидентов – среди них выделяется Адам Михник – были самыми яростными противниками любого возмездия для своих сограждан.

Несмотря на то, что эти трудности были общими для всех посткоммунистических государств, каждая страна справлялась с ними по-своему. В местах, где на самом деле никогда не было перехода – где коммунисты или их друзья сохранили власть при новой номенклатуре и со свежепринятыми «западными» программами, – прошлое оставалось нетронутым. В России, как и на Украине, в Молдове или в том, что осталось от Югославии, вопрос возмездия никогда по-настоящему не поднимался, и высокопоставленные чиновники старого режима тихо возвращались к власти: при Владимире Путине силовики коммунистической эпохи (прокуроры, полиция, военные или сотрудники служб безопасности) составляли более половины неформального кабинета президента.

В Германии, с другой стороны, откровения относительно размеров и охвата бюрократии государственной безопасности поразили нацию. Оказалось, что в дополнение к 85 000 штатных сотрудников Штази имела около 60 000 «неофициальных сотрудников», 110 000 постоянных информаторов и свыше полумиллиона информаторов «по совместительству», многие из которых не знали, что они вообще попадают в такую категорию[706]. Мужья шпионили за женами, профессора доносили на студентов, священники доносили на своих прихожан. База содержала досье на 6 миллионов жителей бывшей Восточной Германии, или каждого третьего. Все общество фактически было пронизано, распылено и загрязнено своими самозваными опекунами.

Чтобы прорвать нарыв взаимного страха и подозрения, федеральное правительство в декабре 1991 года назначило Комиссию под руководством бывшего лютеранского священника Иоахима Гаука для надзора за файлами Штази и предотвращения возможных злоупотреблений. Отдельные лица могли убедиться, есть ли у них «досье», а затем, если хотели, прийти и прочитать его. Таким образом, люди узнавали – иногда с разрушительными последствиями для своей частной жизни, – кто на них доносил, но материалы не были открыты для широкой общественности. Это выглядело как неловкий компромисс, но оказалось довольно успешным: к 1996 году 1 145 000 человек подали заявки на просмотр своих досье. Никто не мог исправить ущерб человеческим отношениям, но поскольку Комиссии Гаука доверяли в том, что она не злоупотребит своими полномочиями, контролируемая ею информация почти никогда не использовалась в политических целях.

Именно страх перед таким использованием и препятствовал подобным процедурам в других местах Восточной Европы. В Польше обвинения в прошлом коллаборационизме стали привычным способом дискредитации политических оппонентов – в 2000 году даже Леха Валенсу обвинили в сотрудничестве с бывшими спецслужбами, хотя официальное обвинение так и не было предъявлено. Один посткоммунистический министр внутренних дел даже пригрозил опубликовать имена всех своих политических оппонентов, запятнавших себя коллаборационизмом; именно в тревожном ожидании такого поведения Михник и другие предпочли просто подвести черту под коммунистическим прошлым и двигаться дальше. Следуя той же логике, Михник даже выступил против попыток в 2001 году судить бывшего президента-коммуниста Ярузельского (тогда ему было 78 лет) за то, что в 1970 году он отдал приказ расстрелять бастующих рабочих. В 1989 году недавние воспоминания о военном положении и его последствиях сделали желание ворошить прошлое и оценивать вину неразумным: к тому времени, когда это стало безопасно, возможность уже ушла, внимание общественности переключилось на другое, и поиск запоздалого правосудия постфактум больше походил на политический оппортунизм.

В Латвии постановили, что любого человека, имеющего историю сотрудничества с КГБ, отстранят от государственной должности на десять лет. С 1994 года граждане Латвии, следуя немецкой модели, могли свободно просматривать собственные полицейские досье коммунистической эпохи, но их содержимое становилось общедоступным только в том случае, если человек баллотировался на должность или искал работу в правоохранительных органах. В Болгарии новое правительство, опираясь на практику поствишистской Франции, создало трибуналы с полномочиями налагать «гражданское унижение» на виновных в определенных правонарушениях, связанных с предыдущим режимом.

В Венгрии благотворная роль Коммунистической партии в период ее отхода от власти сделала затруднительным оправдание чисток или наказание за прежние грехи – особенно потому, что в Венгрии после Кадара главным предметом спора был, конечно, 1956 год, дата, которая вскоре станет древней историей для большинства населения. В соседней Румынии, где действительно имелось достаточно свежих оснований для возмездия, попытки создать местную версию Комиссии Гаука в течение нескольких лет терпели неудачу из-за твердого сопротивления посткоммунистической политической элиты, многие из светил которой (начиная с самого президента Илиеску) наверняка были бы вовлечены в любое серьезное расследование деятельности режима Чаушеску. В конце концов был открыт «Национальный колледж по изучению архивов Секуритате», но он никогда не мог претендовать на авторитет немецкого оригинала.

Ни в одной из этих стран проблема примирения с коммунистическим прошлым не была решена к всеобщему удовлетворению или с полной справедливостью. Но в Чехословакии принятый вариант вызвал споры, вышедшие далеко за пределы страны. Сталинизм сюда пришел позже и просуществовал дольше, чем где-либо еще, и