Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

уродливая память о «нормализации» была все еще очень жива. В то же время коммунизм имел более прочную политическую основу в чешском регионе, чем где-либо еще в Восточной Европе. Наконец, существовал определенный национальный дискомфорт при воспоминании о явной многократной неспособности Чехословакии противостоять тирании – в 1938, 1948 и после 1968 года. По той или иной причине вся страна – как казалось ее наиболее бескомпромиссным внутренним критикам – страдала от нечистой совести. Вацлав Клаус знал, о чем говорил.

Первое посткоммунистическое чехословацкое законодательство – закон 1990 года о реабилитации всех незаконно осужденных в период с 1948 по 1989 год и выплате 100 миллионов евро в качестве компенсации – вызвало мало споров. Но за ним последовал закон о «люстрации»[707] (продленный на пять лет в 1996 году и снова продленный, когда его срок истек в начале XXI века), целью которого была проверка всех государственных или потенциальных государственных служащих на предмет связей со старыми службами безопасности. Эта законно звучащая цель привела, однако, к широким возможностям для злоупотреблений. Многие из имен, найденных в старых списках информаторов тайной полиции, как выяснилось, были просто «кандидатами»: мужчинами и женщинами, которых режим надеялся заставить подчиниться. Среди них оказались самые известные чешские писатели, некоторые из них даже не проживали в стране.

Списки тайной полиции вскоре попали в прессу, их публиковали и распространяли политики и кандидаты в парламент, надеясь дискредитировать своих оппонентов. В разгар «грязной схватки» даже Гавел упоминался как однократный кандидат на вербовку в полицейскую сеть шпионов. И, как предупреждали некоторые критики, хотя файлы тайной полиции предоставляли обширные данные о тех, кого они пытались завербовать, они почти ничего не сообщали о личностях полицейских, занимавшихся вербовкой. На карикатуре в ежедневной газете Lidové Noviny («Народная газета») были изображены двое мужчин, разговаривающих перед зданием парламента в Праге: «Меня не беспокоят люстрации, – говорит один из них. – Я не был информатором. Я просто отдавал приказы»[708].

Люстрация не была уголовной процедурой, но она действительно вызывала острое смущение у многих ее жертв, несправедливо «названных и опозоренных». Что еще серьезнее, возможно, – с самого начала она была откровенно политическим приемом. Это одна из причин, по которой старый альянс Гражданского форума распался – давние диссиденты (включая Гавела) выступили против нового закона, в то время как Клаус с энтузиазмом поддержал его, видя в нем способ «прояснить, кто где стоит» (и смутить своих бывших критиков-диссидентов, часть из которых были прежде коммунистами-реформаторами). Примечательно, что Владимир Мечьяр в Словакии также выступил против закона о люстрации, не в последнюю очередь из-за своих собственных широко известных связей с бывшей тайной полицией – хотя после того, как он привел страну к независимости, он широко использовал информацию из полицейских досье в личных политических целях.

За первые 12 лет закон о люстрации нанес относительно небольшой прямой ущерб. Он был применен к примерно 300 000 человек, подавших заявление на рассмотрение своих дел: по оценкам, 9 000 из них не прошли проверку, поразительно малое число по сравнению с полумиллионом чехов и словаков, которые потеряли работу или были исключены из партии после 1968 года. Но более продолжительным эффектом закона стал дурной привкус, который он оставил после себя, способствуя распространению в чешском обществе цинизма относительно того, как разыгрывалась «бархатная революция». «Люстрация» в Чешской Республике, казалось, больше связана с легитимизацией новой элиты, чем с честным обращением с уходящим прошлым.

В июле 1993 года чешский парламент принял «Закон о нелегальности коммунистического режима и сопротивлении ему», фактически объявив Коммунистическую партию преступной организацией. Теоретически это должно было бы криминализировать миллионы бывших членов партии, но имело чисто риторический эффект, и никаких действий не последовало. Закон не только не дискредитировал коммунизм и не узаконил его свержение, но и усилил скептическое отчуждение общественности, на которую он был направлен. Спустя десять лет после принятия закона опросы общественного мнения показали, что один из пяти чешских избирателей отдал предпочтение нереорганизованной (и совершенно законной) Коммунистической партии, которая оставалась крупнейшей политической организацией страны, насчитывающей 160 000 членов.

XXII. Старая Европа – и новая

«Вы должны задаться вопросом, почему Европа, похоже, не способна на решительные действия у себя дома».

Ричард Холбрук

«Если бы я начинал сначала, я бы начал с культуры».

Жан Монне

«Всегда можно связать любовью множество людей, если при этом останутся другие люди, на которых можно будет направлять их агрессию».

Зигмунд Фрейд

«Каково объяснение этого любопытного сочетания постоянной безработицы одиннадцати процентов населения с общим чувством сравнительного благополучия у большей части населения?»

Беатрис Уэбб (1925)

Расщепленный политический настрой 90-х не ограничивался странами бывшего коммунистического востока. То же самое стремление освободиться от уз централизованного правления – или же отказаться от ответственности за обедневших сограждан в отдаленных провинциях – ощущалось и на западе. От Испании до Соединенного Королевства устоявшиеся территориальные единицы Западной Европы подверглись обширной административной децентрализации, хотя всем им удалось более или менее сохранить по крайней мере форму традиционного национального государства.

В некоторых местах эта центробежная склонность уже проявилась десятилетиями ранее, как мы видели в главе XVI. В Испании, где давнее требование автономии в Каталонии или Баскском регионе было признано новой конституцией, в особенности Каталония за одно поколение фактически стала государством в государстве с собственным языком, институтами и руководящими органами. Благодаря Закону о языковой нормализации (!) 1983 года каталонский должен был стать «доминирующим языком обучения». Десять лет спустя Женералитат (парламент Каталонии) издал постановление об исключительном использовании каталонского языка в детских садах и начальных школах. Неудивительно, что хотя кастильский испанский язык оставался в ходу повсеместно, многим молодым людям было комфортнее говорить на каталонском.

Ни один из других испанских регионов не приобрел такого уровня национальной самобытности, но ни один из них не имел такого же веса в стране в целом. В 1993 году Каталония, один из 17 испанских регионов, давала пятую часть ВНП страны. Более четверти всех иностранных инвестиций в Испанию поступило в Каталонию, большая часть из них – в процветающую столицу провинции, Барселону; доход на душу населения в автономии в целом был более чем на 20 % выше среднего по стране. Если бы Каталония была независимой страной, она считалась бы одним из самых процветающих государств на Европейском континенте.

Одна из причин возникновения самобытной каталонской идентичности – легко разжигаемое негодование по поводу существенного вклада, который каталонцы должны были вносить в национальную казну, отчасти благодаря созданию в 1985 году Межтерриториального компенсационного фонда для помощи беднейшим регионам Испании. Но Каталония – как и Страна Басков, Галисия, Наварра и другие новые самоуверенные автономные