Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

страны Восточной Европы как можно скорее, в качестве профилактической меры против националистической реакции. Но вскоре его усмирили; и хотя Маргарет Тэтчер продолжала с энтузиазмом настаивать на скорейшем расширении (рассчитывая, что увеличенный Союз неизбежно растворится в общеевропейской зоне свободной торговли из британских мечтаний), именно французский подход стал доминировать в стратегии ЕС.

Первой реакцией Франсуа Миттерана было предложение свободной «Европейской конфедерации» – своего рода внешнего яруса ассоциированного членства, открытого для всех желающих без каких-либо условий и с небольшими материальными выгодами. В последующие годы французские дипломаты сетовали на отсутствие поддержки этого предложения, сожалея об упущенной возможности «спокойного сотрудничества» в направлении расширенного Союза. Но в то время это справедливо рассматривалось как прозрачная уловка, чтобы загнать недавно освобожденные восточноевропейские государства в эрзац «Европейского сообщества», которое оправдало бы их недопуск в настоящее сообщество на неопределенный срок. Вацлав Гавел понимал это с самого начала, поэтому отверг предложенное сразу (и на некоторое время стал персоной нон грата в Елисейском дворце).

Вместо этого отношения между Восточной и Западной Европой в следующие несколько лет оставались на уровне двусторонних обменов и торговых соглашений, причем некоторые страны – Венгрия, Польша, Чешская Республика и Словакия – получили строго ограниченный «ассоциированный» статус по отношению к ЕС, но не более того. Однако московский переворот 1991 года и разразившиеся вскоре после этого Балканские войны привлекли внимание Запада к рискам, неизбежным, если позволить посткоммунистическим странам гноиться в неопределенности. И на саммите ЕС в Копенгагене в июне 1993 года было согласовано, что в принципе – и в еще не определенную дату – «ассоциированные страны Центральной и Восточной Европы, которые этого желают, станут членами Европейского союза».

Это мало что сделало для смягчения недовольства потенциальных членов, чьи отношения с Брюсселем и западными столицами оставили их, говоря сдержанными словами премьер-министра Польши Ханны Сухоцкой, «разочарованными». И действительно, политические лидеры Восточной Европы провели большую часть оставшегося десятилетия, терпеливо и мучительно добиваясь твердых обязательств от своих неохотно идущих навстречу западных партнеров, обещая внутренним избирателям, что членство в ЕС действительно стоит на повестке дня, и используя каждую возможность, чтобы внушить иностранным собеседникам срочность этого.

Но внимание Запада было сосредоточено на другом. Переход к новой общей валюте и воплощение в жизнь Маастрихтских планов институциональной интеграции доминировали в каждой западноевропейской столице. В Германии росла тревога по поводу затрат и трудностей интеграции территорий бывшей ГДР. Между тем югославская катастрофа, которая поначалу служила напоминанием западным государственным деятелям о рисках недооценки посткоммунистических проблем в целом, стала постоянной навязчивой идеей.

Взгляд видных интеллектуалов – верный барометр преходящих политических трендов – переключился на другие объекты. Прошло всего несколько лет с тех пор, как «Центральная Европа» была заново открыта западными комментаторами, а Гавел, Кундера, Михник и их коллеги являлись предметом восторженных отзывов на страницах редакционных статей и высочайшего уровня периодических изданий от Парижа до Нью-Йорка. Но история стремительно шла вперед: Прага и Будапешт, чей чудесный переход от тирании уже стал угасающим воспоминанием, были оставлены туристам и бизнесменам. Бернара-Анри Леви и Сьюзан Зонтаг скорее можно было найти в Сараево. 15 минут славы Центральной Европы прошли, а вместе с ними и любое общественное давление, направленное на ускорение ее поглощения западными институтами. На публике политики и управленцы в Брюсселе настаивали на своем неизменном желании видеть Союз расширенным на восток, когда условия для этого «созреют». Неофициально они были более откровенны. Как заметил один высокопоставленный чиновник Европейской комиссии в середине 1990-х, «никто здесь не относится серьезно к расширению».

Тем не менее расширение оставалось на повестке дня. Согласно правилам ЕС, он не мог отказать странам в праве подавать заявки на членство. Европейская комиссия была вынуждена принять заявки от Венгрии и Польши в 1994 году, Румынии, Словакии, Латвии, Эстонии, Литвы и Болгарии в 1995 году, а также Словении и Чешской Республики в 1996 году. Так десять бывших коммунистических кандидатов присоединились к Мальте и Кипру, которые подали заявки в 1989 году, и Турции (чья заявка томилась с 1987 года). Все страны-кандидаты теперь теснились в довольно переполненной приемной, ожидая внимания Союза.

В 1997 году Амстердамский договор добавил ряд важных технических поправок к первоначальному Римскому договору, выполняя цели Маастрихта и придав веса заявленному намерению Союза разработать программу европейского гражданства и общеевропейских институтов для решения проблем занятости, здравоохранения, окружающей среды и вопиющего отсутствия общей внешней политики. Когда определились со сроком перехода на единую валюту (1999 год), Союз завершил десятилетие внутренней интеграции, поглотившее всю его бюрократическую энергию. Больше не было никаких оправданий, чтобы откладывать гораздо более щекотливый вопрос расширения.

Некоторые национальные лидеры и многие высокопоставленные должностные лица Европейской комиссии предпочли бы ограничить переговоры о вступлении «легкими» случаями: небольшими странами, такими как Словения или Венгрия, прилегающими к существующим границам Союза и имеющими относительно модернизированную экономику, а потому представшими лишь ограниченную проблему для институциональной структуры ЕС и его бюджета. Но вскоре стало ясно, что это может быть политически неблагоразумно – оставленные в стороне Румыния или Польша могли бы дрейфовать в опасно недемократические воды, – и поэтому, начиная с 1998 года, Европейский союз официально инициировал процесс вступления всех десяти восточноевропейских кандидатов вместе с Кипром. Вскоре после этого в список добавили Мальту. Однако Турцию отстранили.

С этого момента расширение приобрело собственную динамику, несмотря на сохраняющиеся опасения со стороны ряда существующих членов ЕС и, судя по опросам общественного мнения, широко распространенное отсутствие энтузиазма у их населения. Были запущены двусторонние переговоры о вступлении, сначала с предполагаемым внутренним ядром кандидатов – Кипром, Чешской Республикой, Эстонией, Венгрией, Польшей и Словенией, – а затем, год спустя, с остальными: Болгарией, Румынией, Словакией, Латвией, Литвой и Мальтой. Присутствие Польши в первой группе, несмотря на экономические трудности, которые она создавала, объяснялось ее размером и известностью. Словакия, наоборот, была «низведена» до второго уровня в ответ на застой и коррупцию, вызванные авторитарным правлением Мечьяра, – и в качестве предупреждения и примера для других.

Последовали пять лет интенсивных и порой ожесточенных переговоров. «Брюссель» обрушился на столицы всех стран-кандидатов, осыпая их советниками, рекомендациями, примерами, программами и инструкциями в попытке привести их институты, законы, правила, практику и гражданские службы в соответствие с минимальными стандартами Союза. Заявители, в свою очередь, со всей возможной настойчивостью требовали гарантий того, что получат свободный доступ к потребителям из ЕС, при этом защищая свой внутренний рынок от переполнения более привлекательными и эффективными товарами и услугами с Запада.

Борьба была явно неравной. В то время как ЕС был давним и открыто признанным объектом желаний жителей востока, предполагаемые новые члены не могли предложить взамен ничего, кроме обещания хорошего поведения. И таким образом было решено, что, хотя новым участникам предоставят некоторые мелкие уступки – среди них временные ограничения на покупку земли иностранцами, что являлось чувствительным политическим вопросом, – им придется смириться с