Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

– получатели щедрот ЕС, а не вкладчики в его бюджет. В 2004 году, после расширения на Восток, 19 стран – членов Союза взяли от Брюсселя больше, чем внесли. Расходы на управление Союзом на практике покрывались чистыми взносами всего шести государств-членов: Великобритании, Франции, Швеции, Австрии, Нидерландов и Германии. Зловещим для будущих перспектив Союза стало то, что в декабре 2003 года все шесть стран обратились в Комиссию с просьбой сократить национальные взносы в бюджет ЕС с 1,24 % ВНД до всего лишь 1 %.

Бюджет Союза, крошечный по сравнению с бюджетом даже самого маленького государства-члена и в основном расходуемый на структурные фонды, ценовую поддержку и дорогостоящее администрирование самого ЕС, является, таким образом, постоянным заложником интересов как его доноров, так и получателей. Эффективность рычагов экономического механизма Союза зависит от согласия всех его составных частей. Там, где все более или менее одобряют принцип и преимущества подобной политики – по вопросам открытых внутренних границ или отсутствия ограничений на рынках товаров и услуг, – ЕС добился замечательного прогресса. Там, где есть реальное противоречие с горсткой членов (или даже с одним, особенно если он является крупным донором), политика останавливается: налоговая гармонизация, как и сокращение сельскохозяйственной поддержки, стоит на повестке дня уже десятилетия[721].

А иногда часы идут вспять. После 20 лет усилий Брюсселя, направленных на отмену государственных субсидий для привилегированных национальных «чемпионов» и обеспечение равных условий во внутриевропейской экономической конкуренции, комиссар ЕС по единому рынку (голландец Фриц Болкештейн) удивился, наблюдая в июле 2004 года, как Франция и Германия возвращаются к «протекционистской» политике 70-х для защиты находящихся под угрозой местных фирм. Но и Берлин, и Париж, в отличие от невыборных комиссаров в Брюсселе, имели избирателей, платящих налоги, которых они просто не могли игнорировать.

Эти парадоксы Союза прекрасно отражены в невзгодах евро. Проблема с общей валютой заключалась не в технической замене одной единицей расчета множества национальных валют – этот процесс уже шел задолго до отмены франка, лиры или драхмы и оказался на удивление гладким и безболезненным[722], – а в требовавшейся для этого гармонизации национальной экономической политики. Чтобы избежать морального риска и практических угроз появления «безбилетников», Бонн, как мы видели, настоял на том, что стало известно как «пакт роста и стабильности».

Страны, желающие присоединиться к евро, обязывались удерживать свой государственный долг на уровне не более 60 % от валового внутреннего продукта, при этом дефицит бюджета не должен был превышать 3 % от него. Любая страна, не прошедшая эти испытания, подвергалась санкциям, включая существенные штрафы, налагаемые Союзом. Цель этих мер – гарантировать, что ни одно правительство еврозоны не ослабит фискальную защиту, не выйдет за рамки бюджета по своему усмотрению и, таким образом, не создаст несправедливой нагрузки на экономику других членов еврозоны, которым придется нести бремя обеспечения стабильности общей валюты.

Ко всеобщему удивлению, традиционно расточительный южный «ярус» оказался дисциплинированным. Испания получила право на членство благодаря тому, что один испанский обозреватель едко охарактеризовал как сочетание удачи и добродетели: подъем экономики позволил правительству уменьшить государственный долг страны как раз к моменту введения единой валюты в 1999 году. Даже Италии удалось пройти тевтонские тесты (которые, как справедливо подозревали многие итальянцы, были устроены, чтобы не допустить их), хотя и с большим количеством подтасовок цифр и единовременной продажей государственных активов. К 2003 году еврозона охватывала двенадцать стран, от Ирландии до Греции[723].

Но – как и предсказывали многие скептики – вскоре стали сказываться проблемы подхода «один размер годится всем». Недавно созданный Европейский центральный банк (ЕЦБ) во Франкфурте с самого начала сохранял относительно высокую процентную ставку, чтобы поддержать новую валюту и защитить ее от инфляции. Но экономики стран еврозоны различались как по уровню развития, так и по месту в экономическом цикле. Некоторые, как Ирландия, процветали; другие – в частности, Португалия – сильно отставали и могли бы воспользоваться стимулом для внутренней активности, а также для экспорта за счет традиционных инструментов: снижения процентных ставок и «смягчения» валюты.

Лишенное полномочий для реализации таких мер, правительство Португалии было обязано по условиям «пакта» сократить государственные расходы – или столкнуться со значительными штрафами – как раз тогда, когда ему требовалось, согласно традиционной экономической теории, тратить деньги, чтобы выйти из рецессии. Это не способствовало росту популярности внутри страны. Но, по крайней мере, Португалия могла похвастаться тем, что не нарушила условий своего участия в новой валюте: к 2003 году Лиссабон успешно сократил государственный долг до 59,4 % ВВП, а годовой дефицит – до 2,8 %, уложившись в официальные лимиты.

Однако в следующем году Франция имела дефицит почти в 4,1 %, а Германия, чья стареющая экономика наконец-то заплатила цену за объединение, последовала ее примеру с дефицитом в 3,9 % и коэффициентом задолженности к ВВП почти в 65 %. Учитывая размер их экономик, тот факт, что ни Франция, ни Германия не придерживались собственных правил, представлял собой существенный вызов всему соглашению. Но на этот раз, когда Комиссия инициировала штрафные процедуры, Париж и Берлин ясно дали понять, что они считают «временные» дефициты экономически неизбежными и не собираются платить штрафы или даже брать на себя обязательства по достижению значительно лучших результатов в следующем году[724].

Более мелкие государства Союза – как Греция или Португалия, которые приложили все усилия и заплатили немалую цену, чтобы выполнить условия пакта, так и Нидерланды и Люксембург, опасавшиеся за стабильность валюты, которая теперь была и у них в обороте, – возмутились, но урок уяснили. Менее чем через десятилетие после своего появления пакт о росте и стабильности умер. Насколько сильно евро на самом деле пострадает, если странам-участницам предоставить большую гибкость в управлении внутренними бюджетами, было совершенно непонятно. Многие считали, что реальная проблема заключается не в национальных правительствах, а в жестком и, по-видимому, неотзывчивом Центральном банке, непоколебимо настаивавшем на своей полной независимости и все еще ведущем антиинфляционные битвы в стиле 1970-х годов.

Трудности евро указывали на более широкий недостаток европейского проекта: его чрезвычайно громоздкую систему управления. Проблема заключалась в первоначальной концепции. Жан Монне и его наследники намеренно воздерживались от любых попыток представить, а тем более реализовать демократическую или федеративную систему. Вместо этого они продвигали проект модернизации Европы «сверху»: стратегию производительности, эффективности и экономического роста, задуманную по сен-симоновским принципам, управляемую экспертами и чиновниками и уделяющую мало внимания желаниям ее бенефициаров. Энергия авторов и исполнителей этого проекта была в значительной степени направлена на сложные технические аспекты «строительства Европы». Если возникали другие проблемы, они постоянно откладывались.

Так, к 1990-м годам Европейский союз все еще управлялся по принципам, заложенным десятилетия назад в основном для удобства регулирования. Неизбираемая Комиссия в Брюсселе руководила значительным бюрократическим аппаратом, инициируя политику и реализуя планы и решения, подлежащие одобрению Совета министров государств-членов. Громоздкий Европейский парламент, заседавший