Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

был государством, а тем более великой державой, – парадоксальным образом способствовали улучшению его имиджа как внутри страны, так и за рубежом. По крайней мере, в этом отношении ЕС действительно начинал напоминать Швейцарию, место расположения международных агентств и сотрудничества, образец «постнациональных» стратегий решения проблем и социальной сплоченности: не столько сеть институтов или свод законов, сколько набор ценностей – «европейских ценностей», – воплощенных в новой Хартии основных прав.

Если ценности и нормы этой новой Европы и подвергались давлению в конце XX века, то не со стороны устоявшихся национальных государств, которым европейская идея традиционно, но обманчиво противопоставлялась. Вместо этого и ЕС, и его различные государства-члены теперь столкнулись с невероятной волной экономических и социальных проблем, вызванных силами, в значительной степени находящимися вне их контроля, большинство из которых так или иначе ассоциировалось с тем, что стало принято называть глобализацией.

В глобализации не было ничего особенно таинственного. Это даже не было чем-то уникальным – влияние на мировую экономику новых и быстрых сетей транспорта и связи в конце XIX века оказалось по меньшей мере столь же драматичным, как трансформация, вызванная Интернетом, дерегулированием и либерализацией финансовых рынков столетие спустя. Не было ничего нового и в неравномерном глобальном распределении выгод от либерализованной торговли – особенно когда в конце XX века, не меньше, чем в годы до 1914 года, международные торговые режимы так последовательно приспосабливались к интересам могущественных и богатых.

Но с европейской точки зрения последние преобразования в мировой экономике были отличительными в одном важном отношении. В конце XIX века европейские государства только начинали расширять свое внутреннее влияние: со временем многие из них будут владеть, управлять или регулировать крупные секторы экономики. Государственные расходы, финансируемые за счет новых прогрессивных налогов, резко возрастут, отчасти для оплаты войн, но все больше для обслуживания социальных и бытовых нужд, за которые государство теперь брало на себя ответственность.

Однако экономическая интернационализация 1990-х годов последовала за первой большой волной европейской приватизации и дала толчок дальнейшим событиям (см. главу XVII). Европейское государство теперь отступало – сначала в Великобритании, затем в большей части Западной Европы и, наконец, на бывшем коммунистическом востоке – процесс, еще больше ускорившийся с введением после 1987 года Единого европейского акта с его положениями об открытой конкуренции внутри и за пределами границ. Благодаря слияниям, поглощениям и интернационализации своих операций компании и корпорации теперь действовали в глобальном масштабе. Производство и распределение товаров часто находились вне рамок контроля отдельных стран.

Что касается денег, то они начали размножаться и мигрировать способами, которые были бы немыслимы еще несколько лет назад. В 1980 году сумма всех международных банковских кредитов составляла 324 миллиарда долларов в год; к 1991 году эта цифра выросла до 7,5 триллиона долларов – рост на 2 000 % за десятилетие. И это было только начало. Контроль за движением капитала, отмененный большинством европейских государств в начале 80-х, теперь казался таким же устаревшим, как и продовольственное нормирование[740]. «Крах» сентября 1992 года, когда сначала Великобритания, а затем и Италия были вытеснены из Европейской валютной системы и вынуждены провести девальвацию из-за частных спекулянтов и институциональных инвесторов, чью деятельность они были бессильны предотвратить, стал весьма символичным моментом.

Преимущества этой революции в международной экономике были очевидны. Инвестиционный капитал, больше не сдерживаемый национальными границами, режимами валютного курса или местным валютным регулированием, беспрепятственно тек туда, где в нем нуждались (и где мог рассчитывать на прибыль), – к 1990 году иностранцы уже владели 34 % немецкого долга. Но были и недостатки: европейские производители, чья норма прибыли ограничивалась высокими зарплатами и накладными расходами на найм квалифицированной рабочей силы в Германии, Франции или Швеции, теперь могли свободно искать не только международных инвесторов, но и более сговорчивую и недорогую иностранную рабочую силу.

Вместо того чтобы импортировать в Европу дешевую рабочую силу из бедных стран, как это было раньше, немецкие, британские или французские фирмы теперь сочли более эффективным экспортировать свои фабрики, размещая их в Бразилии, Нигерии, Португалии или Румынии, а затем напрямую продавая готовую продукцию на рынках по всему миру. Это еще больше ускорило деиндустриализацию Западной Европы, усугубив и без того хроническую безработицу во многих регионах и увеличив нагрузку на государственные пособия по безработице и другие социальные услуги.

Когда в апреле 2004 года закрылась последняя угольная шахта во Франции – в Крётцвальде на Мозеле, – никто даже не притворялся, что бывшие шахтеры когда-либо снова найдут постоянную работу. Безработица в районе Мозеля колебалась около 10 % активного населения; севернее, в бывших шахтерских городах вдоль границы с Бельгией, она составляла 15 %. Франция в целом потеряла 1,5 миллиона рабочих мест в промышленности за последние три десятилетия века, большинство из них после 1980 года. Испания, быстро утратившая все сравнительные преимущества, которые она имела, будучи одной из самых отсталых экономик Западной Европы, потеряла 600 000 рабочих мест за 20 лет после перехода к демократии. В разгар рецессии середины 1990-х годов 44 % трудоспособного населения страны в возрасте до 25 лет были безработными.

Безработица не являлась чем-то новым. И, учитывая щедрую сеть социального обеспечения, доступную в большинстве стран ЕС, экономическое воздействие безработицы на отдельных лиц и сообщества никоим образом не было сопоставимо с опустошением межвоенных лет (ее психологические последствия – другой вопрос). Но отличительной чертой социальных издержек экономического спада в последние годы XX века было то, что они происходили во времена изобилия. Приватизация и открытие финансовых рынков создали огромное богатство, хотя и для относительно небольшого числа людей; в некоторых местах – скажем, в Лондоне или Барселоне – его последствия бросались в глаза. А благодаря сокращению расстояний и возросшей скорости коммуникаций – через компьютеры и электронные СМИ – информация о том, как живут другие люди, стала немедленно и в изобилии доступна всем.

Именно это чувство вопиющих контрастов между богатством и бедностью, процветанием и незащищенностью, частным достатком и общественной нищетой вызвало растущий скептицизм в Европе относительно громко рекламируемых достоинств нерегулируемых рынков и беспрепятственной глобализации – даже несмотря на то, что многие европейцы сами были косвенными бенефициарами изменений, которые они осуждали. В прошлом такие настроения – в сочетании с давлением со стороны организованного труда и личной заинтересованностью политиков – могли бы способствовать отступлению к некоторой форме ограниченного протекционизма.

Но руки правительств теперь были связаны, а организованный труд в традиционном смысле почти не существовал. Только во Франции объединенная в профсоюзы рабочая сила с помощью общественного мнения преуспела во временном блокировании распродажи государственных компаний: и то только в особых случаях, таких как Electricité de France, икона послевоенного национализированного сектора, чьи сотрудники были среди немногих оставшихся членов некогда гигантского (возглавляемого коммунистами) профсоюза Confédération Générale du Travail (CGT). В последние годы века, даже когда остальная часть европейского энергетического рынка была дерегулирована,