Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Но CGT, некогда доминирующий профсоюз «синих воротничков» во Франции, был тенью себя прежнего – французское профсоюзное движение в целом потеряло 2/3 своих членов с 1980 года – и рабочие, которых он представляло, больше не являлись типичными представителями трудового населения Франции или других стран. Сама работа изменилась. Во многих местах появилась новая четырехклассовая социальная система. Наверху находился новый профессиональный слой: столичный, космополитический, богатый и образованный – часто прикрепленный к банкам и другим финансовым агентствам, основным бенефициарам новой глобальной экономики. Затем шел второй уровень, защищенное ядро традиционных работников – на фабриках, в сфере услуг или государственном секторе, – их рабочие места были достаточно надежны, а многие из традиционных льгот и гарантий все еще сохранялись.

Третий уровень состоял из малого бизнеса и услуг – лавочники, турагенты, портные, специалисты по ремонту электроники и тому подобное, – чаще всего принадлежавших и укомплектованных иммигрантскими общинами или их потомками (арабы во Франции, турки или курды в Германии, южноазиаты в Великобритании). К ним следует добавить очень значительную и, как правило, семейную «серую» экономику в Южной Европе. В Италии, где все, от обуви до текстиля и деталей машин, часто производилось и распределялось вне поля зрения чиновников, в 1997 году предполагалось, что «неформальный» сектор вносил по меньшей мере четверть валового внутреннего продукта страны. В Португалии аналогичный национальный показатель – неизбежно оценочный – составлял 22 %, но в некоторых регионах – например, в городе Брага на самом севере страны – «неофициальные» работники составляли до 45 % местной рабочей силы.

А затем шел четвертый уровень – самый быстрорастущий: люди, занятые (если вообще занятые) на позициях, не имеющих как долгосрочной уверенности, характерной традиционного квалифицированного труда, так и льгот, ставших стандартными в годы бума пятидесятых и шестидесятых. Конечно, показатели безработицы в некоторых странах – например, Великобритании или Нидерландах – в конечном итоге упали до приятно низкого уровня: считалось, что это доказывало благотворное влияние беспрепятственного и глобализированного рынка. Но многие из тех, кто больше не числился в списках безработных, особенно женщины и молодежь, теперь выполняли низкооплачиваемую работу неполный рабочий день без пособий или нанимались по срочным контрактам в рамках программ трудоустройства, субсидируемых или гарантированных государством.

Те, чья заработная плата была слишком низкой, чтобы содержать себя и свои семьи, все еще могли обратиться к государству всеобщего благосостояния, и многие так и сделали. В Великобритании, где тэтчеровское наступление на государство и общество ощущалось наиболее остро, 14 миллионов человек теперь жили в бедности, включая 4 миллиона детей[741]. Каждый шестой зависел от программ поддержки доходов или семейного кредита, чтобы удержаться выше черты бедности[742]. Бездомность, которая, по крайней мере, в Северной Европе была фактически искоренена к концу 1950-х годов, снова росла: за годы правления Тэтчер число бездомных только в Лондоне выросло в десять раз. К середине 1990-х годов их число достигло 80 000. Места в нескольких милях от некоторых самых дорогих в мире объектов недвижимости британской столицы начинали напоминать пресловутый поздневикторианский «Лондон изгоев»[743].

В то время как в прошлом экономические подъемы приводили к тому, что, как правило, многие бедняки переходили на более высокооплачиваемую и более надежную работу, теперь этого больше не происходило. Другими словами, Европа развивала низший класс посреди изобилия. Как предсказывал французский социолог Андре Горц еще в 1960-х годах, конец индустриальной эпохи ознаменуется рождением новой касты случайных, временных рабочих – «некласса неработающих» – одновременно маргинального по отношению к современной жизни и в то же время каким-то образом находящегося в самом ее сердце[744].

Как и его американский эквивалент, европейский низший класс определялся не только бедностью и безработицей (или неполной занятостью), но и все больше расой: в середине 1990-х годов уровень безработицы в Лондоне среди молодых чернокожих мужчин составлял 51 %. Бедные, как и вся Европа к концу века, были поразительно многонациональными – или «мультикультурными», как стало принято выражаться, в знак признания того факта, что многие темнокожие голландцы, немцы или британцы были коренными детьми или даже внуками первых марокканских, турецких или пакистанских иммигрантов. Такие города, как Роттердам или Лестер, теперь стали многоязычными и разноцветными, что поразило бы любого, кто вернулся бы туда даже после двух десятилетий отсутствия. В 1998 году белые дети были меньшинством в местных (т. е. государственных) средних школах внутреннего Лондона.

Крупнейшие города Европы, прежде всего Лондон, теперь стали по-настоящему космополитичными. Если высокооплачиваемые городские рабочие места по-прежнему достались белым европейцам (и североамериканцам), то почти вся низкооплачиваемая работа, от уборки улиц до ухода за детьми, теперь выполнялась не традиционными европейцами «второго сорта» из Алентежу или Меццоджорно, а «меньшинствами», часто черными или смуглыми, многие из которых не имели разрешения на работу. Согласно официальным данным, чистый прирост иностранцев, проживающих в Лондоне и на юго-востоке Англии в 1992–2002 годах, составил 700 000 человек; но фактическое число было заметно выше.

Иммиграция, хотя ее постоянно стремились ограничить и строго контролировать по всей Западной Европе, все еще являлась важным демографическим фактором: треть детей из внутреннего Лондона 1998 года не использовали английский в качестве родного языка. Это были часто потомки беженцев, «просителей убежища» на жаргоне того времени, число которых резко возросло после югославских войн; но также и рабочих-мигрантов из Центральной и Юго-Восточной Азии, Ближнего Востока и большей части Африки – многие из них являлись нелегалами и, следовательно, не имели документов.

В Германии, чьи центры предоставления убежища были (и остаются) самыми щедрыми в Европе[745], но где иммигрантам традиционно было очень трудно получить полное гражданство[746], подсчитали, что к концу века таких людей оказалось пять миллионов – включая семьи и иждивенцев. Большинство заявлений о предоставлении убежища в Германии к началу нового века поступило из Ирака, Турции и стран бывшей Югославии, но также росло число заявлений из Ирана, Афганистана, России и Вьетнама.

Страх, что Западную Европу «захватят» «экономические беженцы», нелегальные мигранты, просители убежища и т. п., способствовал широко распространенному недовольству по поводу расширения ЕС. Уже к 1980-м годам множество нелегальных рабочих из Польши присутствовало в британской и немецкой строительных отраслях. Но проблема была не столько в Польше, Венгрии или других потенциальных государствах Центральной Европы, а скорее в землях к востоку от них. В 1992 году в самой Польше было 290 000 «нелегальных» иммигрантов, в основном из Болгарии, Румынии и бывшего СССР; Венгрия, с населением всего 10 миллионов человек, была домом для более чем 100 000 просителей убежища. Хотя жизнь там – или в Словакии или Чешской Республике – была тяжелой, она не являлась невыносимой, и разрыв, отделяющий эти страны от их западных соседей, уже сокращался, хотя и медленно. Однако пропасть между Центральной Европой и остальной посткоммунистической Европой оставалась куда более значительной.

Таким образом, в то