Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

парламент явка падала; единственными исключениями из этого правила были те случаи, когда национальные и европейские выборы совпадали, и избиратели, мобилизованные вокруг местных или национальных вопросов, также использовали возможность проголосовать на европейских выборах. В остальном спад был непрерывным – во Франции он упал с 60 % в 1979 году до 43 % в 2004 году; в Германии с 66 % до 43 %; в Нидерландах с 58 % до 39 %[730].

Контраст между уровнем интереса, проявленного избирателями к национальной политике, и их растущим равнодушием к парламенту в Страсбурге особенно показателен. На европейских выборах в июне 2004 года, первых после расширения Союза, голосование в Великобритании снизилось на 20 процентных пунктов по сравнению с последними национальными выборами, в Испании – на 23 пункта, в Португалии снижение составило 24 пункта, в Финляндии – 39 пунктов, в Австрии – 42 пункта и в Швеции – 43 пункта (с 80 % явки на собственных выборах в Швеции до всего лишь 37 % на выборах в Европейский парламент).

Эта тенденция слишком постоянна, чтобы приписывать ее местным обстоятельствам. Более того – и с довольно серьезными последствиями для будущего Союза, – закономерность полностью повторилась в новых восточноевропейских государствах-членах, хотя это была их первая возможность проголосовать на выборах в парламент Европы, в которых они так долго ждали возможности поучаствовать. В Венгрии явка на европейских выборах в июне 2004 года отстала от последних национальных выборов на 32 процентных пункта, в Эстонии – на 31 пункт, в Словакии, где на последних национальных выборах явка составила 70 %, доля электората, который удосужился прийти и проголосовать на европейских выборах, составила 17 %. В Польше явка всего в 20 % упала на 26 процентных пунктов по сравнению с национальными выборами 2001 года и была самой низкой с момента падения коммунизма[731].

Почему европейцы, как «старые», так и «новые», были столь глубоко безразличны к делам Европейского союза? Во многом из-за широко распространенного убеждения, что они не имели на них никакого влияния. Большинство европейских правительств никогда не проводили голосования, чтобы определить, следует ли им вступать в ЕС или еврозону, – не в последнюю очередь потому, что в тех странах, где этот вопрос вынесли на национальный референдум, он был отклонен или принят с минимальным перевесом голосов. Таким образом, Союз не «принадлежал» своим гражданам – он, казалось, каким-то образом стоял в стороне от обычных инструментов демократии.

Более того, среди европейской общественности широко распространилось (справедливое) мнение, что из всех институтов ЕС 732 избранных члена Европейского парламента имели наименьшую значимость. Реальная власть принадлежала Комиссии, назначенной национальными правительствами, и Совету министров, состоящему из их представителей. Короче говоря, национальные выборы были тем местом, где в действительности все решалось. Зачем тратить время на выбор обезьяны, когда вместо этого следует обратить внимание на выбор шарманщика?

С другой стороны, как становилось все более очевидным даже для самого обычного гражданина, «безликие» мужчины и женщины в Брюсселе теперь обладали реальной властью. Все, от формы огурцов до цвета и текста в паспорте человека, теперь решалось в Брюсселе. «Брюссель» мог давать (от субсидий на молоко до студенческих стипендий) и «Брюссель» мог отнимать (вашу валюту, ваше право увольнять сотрудников, даже этикетку на вашем сыре). И каждое национальное правительство в то или иное время за последние два десятилетия находило удобным обвинить «Брюссель» в непопулярных законах, налогах или экономической политике, которые оно молчаливо одобряло, но за которые не хотело брать на себя ответственность.

В этих обстоятельствах дефицит демократии в Союзе мог легко стимулировать превращение равнодушия во враждебность, в ощущение, что решения принимаются «там» с неблагоприятными последствиями для нас «здесь» и в отношении которых «мы» не имеем права голоса: предубеждение, подогреваемое безответственными политиками мейнстрима, но раздуваемое националистическими демагогами. Не случайно на тех же европейских выборах 2004 года, когда наблюдалось столь резкое падение интереса избирателей, многие из тех, кто все же удосужился явиться на избирательные участки, отдали свою поддержку открыто – иногда яростно – антиевропейским кандидатам.

В Западной Европе само расширение помогло спровоцировать эту ответную реакцию. В Великобритании еврофобская Партия независимости Великобритании и сторонники превосходства белой расы из Британской национальной партии набрали 21 % голосов, пообещав держать Великобританию подальше от «Европы» и защитить ее от ожидаемого наплыва иммигрантов и просителей убежища. В Бельгии Фламандский блок, в Дании Народная партия (Dansk Folkeparti), а в Италии «Северная лига» играли в похожем регистре – как и в прошлом, но на этот раз с большим успехом.

Во Франции Национальный фронт Жана-Мари Ле Пена занял аналогичную позицию, но здесь сомнения по поводу расширения Европы не ограничивались политическими радикалами. Ни для кого не было секретом, что французский политический истеблишмент давно выступал против расширения ЕС и, таким образом, ослабления французского влияния: Миттеран, Ширак и их дипломатические представители упорно трудились, чтобы отсрочить неизбежное как можно дольше. Общественное мнение разделяло эти настроения: в ходе опроса, проведенного за четыре месяца до того, как новые члены должны были вступить в Союз, 70 % французских избирателей заявили, что ЕС «не готов» к их появлению, в то время как 55 % выступили против их включения вообще (по сравнению с 35 % избирателей ЕС в целом)[732].

Но антипатия к ЕС сыграла свою роль и в Восточной Европе. В Чешской Республике Гражданская демократическая партия, связанная с Вацлавом Клаусом и открыто скептически настроенная по отношению к ЕС и его «сверхмогущественным» полномочиям, стала явным победителем в 2004 году, получив 38 % мест в Европейском парламенте от этой страны. В соседней Польше евроскептические партии крайне правых на самом деле добились большего, чем правящая центристско-левая коалиция, что, возможно, неудивительно, учитывая, что в опросе евробарометра, проведенном несколькими месяцами ранее, лишь немногим более половины польского электората считали Европейский союз «хорошей вещью».

И все же в целом ЕС – это хорошая вещь. Экономические выгоды единого рынка были реальными, как признали даже самые ярые британские евроскептики, особенно с уходом страсти к «гармонизации», характерной для председательства Жака Делора в Комиссии. Новообретенная свобода путешествовать, работать и учиться в любой точке Союза стала благом, особенно для молодежи. И было еще кое-что. В относительном выражении так называемый «социальный» элемент в бюджете ЕС был крошечным – менее 1 % от ВНП европейского региона. Но с конца 80-х бюджеты Европейского сообщества и Евросоюза тем не менее имели отчетливо перераспределительное качество, передавая ресурсы из богатых регионов в более бедные и способствуя устойчивому сокращению совокупного разрыва между богатыми и бедными: заменяя, по сути, национальные социал-демократические программы предыдущего поколения[733].

В последние годы граждане Европы даже обрели собственный суд. Европейский суд справедливости (ЕСС), созданный в 1952 году в соответствии с тем же Парижским договором, который учредил Европейское объединение угля и стали, начал с ограниченной задачи обеспечения того, чтобы законодательство ЕС («право Сообщества») интерпретировалось и применялось одинаково в каждом государстве-члене. Но к концу столетия его судьи – первоначально по одному от каждого государства-члена – получили полномочия регулировать правовые споры между государствами-членами и институтами ЕС,