Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

время как к концу 90-х средняя месячная заработная плата в Польше и Чешской Республике уже приближалась к 400 долларам, в Беларуси, Украине и Румынии она колебалась на уровне около 80 долларов, в Болгарии ниже 70 долларов, а в Молдове всего 30 долларов – само по себе вводящее в заблуждение среднее значение, поскольку за пределами столицы, Кишинева, доходы были еще ниже, при этом 48 % населения все еще работали на земле. И в отличие от Польши или даже Болгарии, положение бывших советских республик не улучшалось: к 2000 году каждый второй молдаванин зарабатывал менее 220 долларов в год – всего 19 долларов в месяц.

В таких обстоятельствах единственной надеждой для молдаван – или украинцев, или, конечно, многих россиян за пределами крупных мегаполисов – было найти работу на Западе. И поэтому тревожно большое их количество – прежде всего молодых женщин – оказались в руках преступных синдикатов. Жертв отправляли в ЕС через Румынию и Балканы, где их в лучшем случае нанимали в качестве прислуги в мастерских и ресторанах, в худшем и чаще всего – в качестве проституток. В Германии или Италии – или даже в Боснии они обслуживали хорошо оплачиваемую клиентуру западных солдат, администраторов и «работников гуманитарных организаций». Таким образом, невольные молдавские и украинские «гастарбайтеры» присоединились к рома (цыганам) на дне мультикультурной кучи континента[747].

Жертвы секс-торговли были в основном невидимыми – как и предыдущие поколения белых мигрантов с окраин Европы, они достаточно легко вписывались в местные массы, поэтому полиции и социальным службам оказывалось так трудно их отследить. Но большинство людей, которых французские социологи и критики привыкли называть les exclus («исключенные»), были прекрасно видны. Новый низший класс состоял из людей, исключенных не столько из работы, сколько из «жизненных шансов»: индивиды, оказавшиеся за пределами экономического мейнстрима, их дети плохо образованы, их семьи заперты в похожих на бараки многоквартирных домах на окраинах городов, лишенные магазинов, услуг и транспорта. В 2004 году исследование французского министерства внутренних дел пришло к выводу, что около двух миллионов таких людей жили в городских гетто, пораженных социальной изоляцией, расовой дискриминацией и высоким уровнем домашнего насилия. В некоторых из этих «неблагополучных кварталов» безработица среди молодежи достигала 50 %, больше всего от нее страдали молодые люди алжирского или марокканского происхождения.

Слишком часто этот низший класс отличался не только цветом кожи, но и вероисповеданием. Ведь в дополнение к тому, что Европейский союз был многокультурным, он теперь становился все более многоконфессиональным. Христиане оставались в подавляющем большинстве, хотя многие из них и не практиковали религию активно. Евреи теперь были скромным меньшинством, их численность оставалась значительной только в России, Франции и в меньшей степени в Великобритании и Венгрии. Но индуисты и, прежде всего, мусульмане теперь имели существенное и заметное присутствие в Великобритании, Бельгии, Нидерландах и Германии, а также в главных городах Скандинавии, Италии и Центральной Европы. И – уникальный случай среди основных мировых религий в Европе – число приверженцев ислама быстро росло.

К первым годам XXI века во Франции проживало, возможно, шесть миллионов мусульман (большинство из Северной Африки) и примерно столько же в Германии (в основном турецкого или курдского происхождения). Вместе с почти двумя миллионами мусульман в Великобритании (в основном из Пакистана и Бангладеш) и значительным их присутствием в странах Бенилюкса и Италии, предполагалось, что общее количество мусульман в Союзе в целом составляет 15 миллионов.

Наличие мусульман в общинах, которые до сих пор были в подавляющем большинстве светскими, породило сложные вопросы социальной политики: какие положения следует предусмотреть для ношения религиозной одежды или символов в государственных школах? В какой степени государство должно поощрять (или воспрещать) отдельные культурные учреждения и объекты? Хороша ли политика поддержки многокультурных (и, таким образом, эффективно разделенных) сообществ или власти должны стремиться скорее к содействию и даже обеспечению интеграции? Официальная политика во Франции выступала за культурную интеграцию и запрещала демонстрацию религиозных символов в школе; в других местах, особенно в Великобритании и Нидерландах, существовала более широкая терпимость к культурным различиям и настойчивой религиозной самоидентификации. Но мнения повсюду разделились (см. главу XXIII).

Если такие вопросы быстро поднялись на вершину национальных политических программ и все больше вплетались в дебаты по поводу иммиграции и убежища, то это произошло из-за растущей по всему континенту тревоги, связанной с подъемом нового поколения ксенофобских партий. Некоторые из этих партий имели корни в более ранней эпохе сектантской или националистической политики; другие – как удивительно успешная Dansk Folkeparti («Датская народная партия») или List Pim Fortuyn («Список Пима Фортёйна») в Нидерландах – были недавнего происхождения. Но все они оказались неожиданно искусными в эксплуатации «антииммигрантских» настроений.

Независимо от того, выступали ли они, как Британская национальная партия, против «этнических меньшинств» или, как Жан-Мари Ле Пен из Национального фронта, нацелились на «иммигрантов» – в Германии предпочитаемым термином было «иностранцы» или «чужаки», – партии крайне правых собрали в эти годы богатый урожай. С одной стороны, более медленный рост в сочетании с уязвимостью к глобальным экономическим силам подвергали многих трудящихся небывалому на их памяти уровню экономической незащищенности. С другой стороны, старые органы политических левых уже не могли подвести эту неуверенность под знамена класса: не случайно Национальный фронт часто получал свои лучшие результаты в округах, которые когда-то были бастионами Французской коммунистической партии.

Растущее присутствие в их среде заметного и культурно чуждого меньшинства – и перспектива того, что как только откроются шлюзы с востока, число иностранцев, стоящих у кормушки социального обеспечения или занимающих «наши» рабочие места, увеличится, – были вишенкой на торте для «новых правых». Утверждая, что «лодка полна» – или что их правительства передали контроль над своими границами «космополитическим интересам» или «бюрократам Брюсселя», – популистские демагоги обещали остановить иммиграцию, репатриировать «иностранцев» и вернуть государство его борющимся белым гражданам, ставшим изгоями в собственной стране.

По сравнению с фашизмом более ранней эпохи это последнее проявление ксенофобии может показаться мягким, хотя Германия пережила волну преступлений на почве ненависти против иностранцев и меньшинств в начале 90-х, побудившую некоторых наблюдателей поднять более глобальные вопросы. Гюнтер Грасс обвинил западногерманскую политическую культуру в эгоцентрическом безразличии и близоруком увлечении «незаслуженным» единством, утверждая, что ответственность за расистское насилие (особенно в загнивающих, разрущающихся промышленных городах бывшей ГДР, где эмоции против иностранцев проявлялись особо интенсивно) лежит на самодовольной и страдающей амнезией политической элите страны.

Но даже если уровень насилия удавалось сдерживать, масштаб общественной поддержки «новых правых» вызывал серьезную обеспокоенность. Под руководством Йорга Хайдера, молодого и телегеничного лидера, Партия свободы (FP) в соседней Австрии – наследница послевоенной «Ассоциации независимых», но якобы очищенная от ее нацистских связей – уверенно набирала очки в опросах, представляя себя защитницей «маленьких людей», выброшенных на произвол судьбы в результате взаимовыгодного сотрудничества двух больших партий и подвергающихся угрозе со стороны кланов «преступников», «наркоманов»