Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

потерянном мире Европы до 1914 года, выражая «жалость к тем, кто не был молод в те последние годы уверенности». 60 лет спустя, в конце XX века, почти все остальное было восстановлено или перестроено. Но уверенность, с которой поколение европейцев Цвейга вошло в столетие, никогда не смогла быть полностью возвращена: слишком много всего произошло. Европейцы межвоенного времени, вспоминая «Прекрасную эпоху»[755], могли бормотать «если бы только», но после Второй мировой войны преобладающим чувством среди тех, кто размышлял о 30-летней катастрофе континента, стало «никогда больше»[756].

Короче говоря, пути назад не было. Коммунизм в Восточной Европе стал неправильным ответом на реальный вопрос. Тот же вопрос в Западной Европе – как преодолеть катастрофу первой половины XX века – решался путем полного отстранения от недавней истории, повторения некоторых успехов второй половины XIX века – внутренней политической стабильности, возросшей экономической производительности и устойчивого расширения внешней торговли – и обозначения их как «Европы». Однако после 1989 года процветающая постполитическая Западная Европа снова столкнулась со своим восточным близнецом, и «Европу» пришлось переосмыслить.

Перспективу отказа от кокона не везде приветствовали, как мы уже видели, и в своей статье в марте 1993 года для польского журнала Polityka Яцек Куронь не преувеличивал, предположив, что «некоторые западные политические деятели ностальгируют по старому мировому порядку и СССР». Но этот «старый мировой порядок» – привычный застой последних четырех десятилетий – исчез навсегда. Европейцы теперь столкнулись не только с неопределенным будущим, но и с быстро меняющимся прошлым. То, что недавно было очень простым, теперь снова стало довольно сложным. В конце XX века полмиллиарда человек на западном мысе Евразийского континентального массива все больше занимал вопрос собственной идентичности. Кто такие европейцы? Что значит быть европейцем? Что такое Европа – и какой европейцы хотят ее видеть?

Мало что можно выиграть, пытаясь выделить суть «Европы». «Идея Европы» – сама по себе широко обсуждаемая тема – имеет долгую историю, часть которой весьма авторитетна. Но хотя определенная «идея» Европы – повторенная в различных конвенциях и договорах – информирует Союз, к которому сейчас принадлежит большинство европейцев, она дает лишь частичное представление о жизни, которую они ведут. В эпоху демографического перехода и переселения сегодняшние европейцы более многочисленны и неоднородны, чем когда-либо прежде. Любой отчет об их общем состоянии на заре XXI века должен начинаться с признания этого разнообразия, с картирования перекрывающих друг друга контуров и линий разлома европейской идентичности и опыта.

Термин «картирование» используется намеренно. Европа, в конце концов, это место. Но ее границы всегда были более чем немного подвижными. Древние границы – Рима и Византии, Священной Римской империи и христианской Европы – достаточно близко соответствуют более поздним политическим разделениям, чтобы предполагать некоторую подлинную преемственность: непростые точки соприкосновения германской и славянской Европы были столь же ясны для писателя XI века вроде Адама Бременского, как и для нас; средневековые границы католического и православного христианства, от Польши до Сербии, были во многом такими же, какими мы находим их сегодня, и концепция Европы, разделенной на Восток и Запад по Эльбе, была бы знакома администраторам Каролингской империи IX века, если бы они мыслили в таких терминах.

Но ответ на вопрос, являются ли эти давно установленные границы каким-либо руководством к местоположению Европы, всегда зависел от того, где вы находитесь. Возьмем один известный случай: к XVIII веку большинство венгров и богемцев были католиками на протяжении столетий, и многие из них говорили на немецком. Но для просвещенных австрийцев «Азия» тем не менее начиналась на Ландштрассе, большой дороге, ведущей на восток из Вены. Когда Моцарт направился на запад из Вены в Прагу в 1787 году, он описал себя пересекающим восточную границу. Восток и Запад, Азия и Европа всегда были стенами в сознании, по крайней мере, в той же степени, что и линиями на земле.

Поскольку большая часть Европы до недавнего времени не была разделена на национальные государства, а вместо этого помещалась в империях, полезно думать о внешних маркерах континента не как о границах, а как о неопределенных пограничных регионах – marches, limes, militärgrenze, krajina[757]: зонах имперских завоеваний и поселений, не всегда топографически точных, но определяющих важную политическую и культурную границу. От Балтики до Балкан такие регионы и их жители на протяжении веков считали себя внешними стражами цивилизации, уязвимой и чувствительной точкой, где заканчивается привычный мир и ставится заслон от варваров.

Но эти пограничные области подвижны и часто менялись со временем и обстоятельствами: их географические очертания могут сбивать с толку. Поляки, литовцы и украинцы все представляли себя в своей литературе и политических мифах как стражей границ «Европы» (или христианства)[758]. Но как показывает беглый взгляд на карту, их утверждения являются взаимоисключающими: они все не могут быть одновременно правильными. То же самое относится к конкурирующим венгерским и румынским нарративам или к настойчивым заявлениям хорватов и сербов о том, что именно их южная граница (с сербами и турками соответственно) составляет жизненно важную внешнюю оборонительную линию цивилизованной Европы.

Эта путаница показывает, что внешние границы Европы столетиями были достаточно значимы для заинтересованных сторон, чтобы с большой настойчивостью выдвигать свои конкурирующие претензии на членство. Нахождение «в» Европе давало определенную степень безопасности: гарантию – или, по крайней мере, обещание – убежища и включенности. На протяжении веков это все больше становилось источником коллективной идентичности. Быть «пограничным государством», образцом и хранителем основных ценностей европейской цивилизации, являлось источником уязвимости, но также и гордости: вот почему ощущение, что «Европа» исключила тебя и забыла о себе, сделало советское господство таким особенно унизительным для многих интеллектуалов Центральной и Восточной Европы.

Таким образом, Европа – это не столько абсолютная география (где страна или народ фактически находятся), сколько относительная: где они находятся по отношению к другим. В конце XX века писатели и политики в таких местах, как Молдова, Украина или Армения, утверждали свою «европейскость» не на исторических или географических основаниях (которые могли быть или не быть правдоподобными), а именно как защиту от истории и географии. Освободившись от Московской империи, эти постимперские государства-сироты теперь смотрели на другую «имперскую» столицу: Брюссель[759].

То, что эти периферийные страны надеялись получить от отдаленной перспективы включения в новую Европу, было менее важно, чем то, что они могли потерять, оставшись вне ее. Последствия исключения уже понимал к началу нового века даже самый случайный посетитель. Все, что когда-то было космополитичным и «европейским» в таких городах, как Черновцы на Украине или Кишинев в Молдове, давно было выбито из них нацистами и советским правлением; и окружающая сельская местность даже сейчас была «досовременным миром грунтовых дорог и конных повозок, колодцев на открытом воздухе и войлочных сапог, глубокой тишины и бархатно-черных ночей»[760].