Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

языки теперь оттеснялись. Как чисто европейский язык, испанский, равно как и португальский или итальянский, больше не преподавался широко за пределами своей родины; он сохранился как средство общения за пределами Пиренеев только благодаря своему статусу официального языка Европейского союза[764].

Немецкий язык также быстро терял свое место в европейской языковой лиге. Знание немецкого языка на уровне чтения когда-то было обязательным для любого участника международного научного или образовательного сообщества. Вместе с французским немецкий язык также являлся универсальным языком культурных европейцев – и до войны он был более распространенным из двух, языком, активно используемым в повседневной жизни от Страсбурга до Риги[765]. Но с уничтожением евреев, изгнанием немцев и приходом Советов Центральная и Восточная Европа резко отвернулась от немецкого языка. Старшее поколение в городах продолжало читать и – изредка – говорить по-немецки; а в изолированных немецких общинах Трансильвании и других местах он продолжал влачить существование как маргинальный язык с ограниченным практическим использованием. Но все остальные учились – или, по крайней мере, их учили – русскому.

Ассоциация русского языка с советской оккупацией значительно ограничивала его привлекательность, даже в таких странах, как Чехословакия или Польша, где языковая близость делала его доступным. Хотя граждане государств-сателлитов были обязаны изучать русский язык, большинство людей прилагали мало усилий для овладения им, не говоря уже о том, чтобы общаться на нем, за исключением случаев, когда их заставляли это делать[766]. ***** ********* *** ***** ******* ********** ***** ***** *** ***** ***************** *********** ********* ********* *********** ****** ***** *********** ****** *********** ********** **** *******.[767] В странах, которые так долго находились в ловушке между Россией и Германией, теперь имел значение только один иностранный язык. Быть «европейцем» в Восточной Европе после 1989 года, особенно для молодежи, означало говорить по-английски.

Для носителей немецкого в Австрии, Швейцарии или самой Германии постоянно идущая провинциализация их языка – до такой степени, что даже те, чей собственный язык произошел от немецкого, как голландцы, больше не изучали его широко или не понимали, – была свершившимся фактом, и не имело никакого смысла оплакивать потерю. В 90-е крупные немецкие фирмы, такие как Siemens, превратили нужду в добродетель и установили английский в качестве своего корпоративного рабочего языка. Немецкие политики и руководители предприятий стали известны легкостью, с которой они вращались в англоязычных кругах.

Упадок французского был другим вопросом. Как язык повседневного использования французский не играл значительной роли в Европе со времени упадка имперской аристократии старых режимов. За пределами Франции только несколько миллионов бельгийцев, люксембуржцев и швейцарцев, а также небольшие общины в итальянских Альпах и испанских Пиренеях использовали французский язык в качестве родного, и многие из них говорили на нем в диалектных формах, презираемых официальными хранителями из Французской академии. Строго статистически, по сравнению с немецким или русским, французский язык долгое время находился на европейской языковой периферии.

Но с тех пор, как латынь пришла в упадок, французский язык стал языком образованных космополитических элит, а значит, и европейским языком par excellence. Когда в начале XX века впервые предложили ввести изучение французского языка в программу современных языков в Оксфордском университете, многие преподаватели выступили против этой идеи под тем благовидным предлогом, что любой, кто достоин поступления в университет, уже должен свободно владеть французским[768]. Вплоть до середины века в академиях и посольствах по всему миру все еще широко делались подобные допущения, хотя и не столь смело сформулированные. Я как автор книги могу поручиться как за необходимость, так и за достаточность французского языка как средства общения среди студентов от Барселоны до Стамбула еще в 1970 году.

За 30 лет все изменилось. К 2000 году французский язык перестал быть надежным средством международного общения даже среди представителей элиты. Только в Великобритании, Ирландии и Румынии его рекомендовали для школьников, приступающих к изучению первого иностранного языка, – все остальные изучали английский. В некоторых частях бывшей Габсбургской Европы французский больше не являлся даже вторым иностранным языком, предлагаемым в школах, будучи вытесненным немецким. «Франкофония» – всемирное сообщество франкоговорящих, большинство из которых проживало в бывших колониях, – оставалась лингвистическим игроком на мировой сцене, но упадок французского языка на его европейской родине был неоспорим и, вероятно, также необратим.

Даже в Европейской комиссии в Брюсселе, где французский доминировал как официальный язык в первые годы существования Сообщества и где носители французского в рядах бюрократии имели поэтому значительное психологическое и практическое преимущество, все изменилось. Не столько само вступление Великобритании вызвало сдвиг – все прикомандированные государственные служащие из Лондона свободно говорили по-французски, – сколько прибытие скандинавов, которые свободно говорили по-английски; расширение (благодаря объединению Германии и присоединению Австрии) немецкоязычного сообщества, теперь сбрасывающего послевоенную сдержанность, и перспектива вступления новых членов с востока. Несмотря на использование синхронных переводчиков (для охвата 420 возможных языковых комбинаций при 25 членах Союза), общение на одном из трех основных языков Евросоюза было необходимым для любого, кто хотел оказывать реальное влияние на политику и ее воплощение. А французский язык оказался теперь в меньшинстве.

Однако, в отличие от немцев, французские власти не перешли на английский, чтобы обеспечить себе коммерческую и политическую эффективность. Хотя все больше молодых французов изучали английский язык и ездили за границу, чтобы пользоваться им, официальная позиция решительно заняла оборону: несомненно, отчасти из-за неудобного совпадения упадка в использовании французского языка и уменьшения международной роли страны – чего избежала Великобритания, поскольку американцы тоже говорили по-английски.

Первоначальным ответом французов на намеки на снижение статуса их языка было настойчивое требование, чтобы другие продолжали говорить на нем. Как выразился президент Жорж Помпиду в начале 1970-х годов: «Если французский когда-нибудь перестанет быть основным рабочим языком Европы, то сама Европа никогда не станет полностью европейской». Однако вскоре стало ясно, что это проигранное дело, и интеллектуалы и политики предпочли психологию «осажденной крепости»: если на французском больше не говорят за пределами страны, то, по крайней мере, он должен иметь исключительную монополию внутри нее. Петиция, подписанная в июле 1992 года 250 выдающимися личностями, включая писателей Режиса Дебре, Алена Финкелькраута, Жана Дютура, Макса Галло и Филиппа Соллерса, требовала, чтобы правительство в законодательном порядке установило правило исключительного использования французского языка на конференциях и встречах, проводимых на французской земле, в фильмах, снятых при французском финансировании, и т. д. В противном случае, предупреждали они, les angloglottes заставят нас всех говорить по-английски «или, скорее, по-американски».

Французские правительства всех политических убеждений были слишком рады угодить, хотя бы pour le forme, формально. «Борьба за французский язык необходима, – заявила министр-социалист Катрин Таска. – В международных организациях, в науке и даже на стенах наших городов». Два года спустя консервативный министр культуры Жак Тубон взялся за эту тему,