Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

коммунизма, теперь очищенного от своей темной стороны. В 2003 году Музей декоративного искусства в Праге организовал выставку «дореволюционной одежды»: сапог, нижнего белья, платьев и тому подобного из мира, который закончился всего 14 лет назад, но уже был объектом отстраненного очарования. Выставка привлекла множество пожилых людей, у которых серое однообразие некачественно сделанных экспонатов должно было сохраниться в их собственной памяти. И все же реакция посетителей продемонстрировала определенную степень привязанности и даже сожаления, что застало кураторов врасплох.

Остальгия, как ее называли в Германии, черпала силы из духа забвения. Учитывая, что ГДР – если перефразировать описание Мирабо гогенцоллерновской Пруссии[777] – была не более чем службой безопасности, имеющей собственное государство, она продемонстрировала замечательную способность вызывать привязанность и даже тоску. Пока чехи восхищались старой одеждой, немцы стекались на «Прощай, Ленин»: фильм, чье показное высмеивание дефицита, догм и общей абсурдности жизни при Эрихе Хонеккере сознательно компенсировалось определенной симпатией к объекту и более чем неоднозначным отношением к его внезапной потере.

Но немцы и чехи, как и другие жители Центральной Европы, пережили слишком много внезапных, травматических национальных «перезапусков». Их избирательная ностальгия по всему, что можно было бы извлечь из обломков утраченного прошлого, имела большой смысл – не случайно сериал Эдгара Райца Heimat: Eine Deutsche Chronik («Родина: немецкая хроника») привлекал в среднем 9 миллионов западногерманских зрителей каждого эпизода, когда транслировался по телевидению в 1984 году. Одержимость прошлым, охватившая остальную часть Западной Европы в последние годы прошлого века и давшая начало индустрии культурного наследия, мемориалам, реконструкциям, воссозданиям и обновлениям, не так легко объяснить.

То, что историк Эрик Хобсбаум в 1995 году назвал «великим веком исторической мифологии», конечно, не было беспрецедентным – сам Хобсбаум блестяще рассказывал об «изобретении традиции» в Европе XIX века на заре национальной эпохи: своего рода эрзац-культуре, которую отверг Эдвин Мюир, писавший о Бернсе и Скотте в «Шотландии в 1941 году» как «поддельные барды для поддельной нации». Но творческое переосмысление национального прошлого во Франции и Великобритании в конце XX века было совершенно иного порядка.

Не случайно история-как-ностальгия так ярко выражалась в этих двух национальных контекстах в частности. Вступив в XX век как гордые имперские державы, обе страны лишились территории и ресурсов в результате войны и деколонизации. Уверенность и безопасность глобальной империи сменились тревожными воспоминаниями и неопределенными будущими перспективами. Если раньше было совершенно ясно, что значит быть французом или британцем, то теперь подобное утверждать не удавалось. Альтернатива – стать с энтузиазмом «европейцем» – была намного проще в небольших странах, таких как Бельгия или Португалия, или в таких местах, как Италия или Испания, где недавнее национальное прошлое лучше всего оставить в тени[778]. Но для наций, воспитанных в живой памяти на величии и славе, «Европа» всегда будет неудобным переходом: компромиссом, а не выбором.

Официально говоря, британский поворот к ностальгии начался почти сразу после Второй мировой войны, когда министр труда Хью Далтон создал Национальный земельный фонд с управлением через Национальный траст. Цель организации – приобретение объектов и зданий «красоты и истории» для страны. В течение одного поколения собственность Национального траста – парки, замки, дворцы и «районы выдающейся природной красоты» – стали заметными туристическими достопримечательностями: некоторые из них все еще занимали первоначальные владельцы, которые завещали свои реликвии стране в обмен на значительные налоговые льготы.

С 1950-х по 1970-е годы вновь и вновь всплывала обнадеживающая версия недавнего прошлого в виде военных фильмов, костюмированных драм и одежды: переработка эдвардианской моды, от тедди-боев до густой растительности на лице, была особой чертой этой тенденции, достигшей кульминации в 1977 году в осознанном «ретро» и ностальгическом праздновании Серебряного юбилея королевы, сопровождавшееся уличными вечеринками, фотовыставками и всеобщим обращением к старым и лучшим временам. Но после революции Тэтчер в 1980-х даже этот элемент преемственности был утрачен. В течение этого десятилетия Великобритания – точнее, Англия, – которая могла еще чувствовать тепло узнавания, оглядываясь на собственные 1940-е или даже на 1913 год, была сметена.

На ее месте появилась страна, неспособная относиться к своему непосредственному прошлому иначе, чем через невольную иронию отрицания, или же как к своего рода очищенному, бестелесному «культурному наследию». Это отрицание хорошо отражено в неуверенности старого образовательного истеблишмента Оксфорда и Кембриджа, вынужденного унизительно настаивать на своем «антиэлитизме» в новой блэровской атмосфере эгалитарного оппортунизма, или в гротескном самоуничижении культурных учреждений, таких как лондонский Музей Виктории и Альберта, который в 1990-е годы стал с намеком рекламировать себя как «кафе, при котором имеется еще и неплохой музей».

Что касается культурного наследия нации, то оно было откровенно преобразовано в бизнес-проект, «индустрию культурного наследия»: его продвигал и поддерживал новый правительственный «Департамент национального наследия». Созданное в 1992 году консервативным правительством, но в соответствии с планами, первоначально разработанными при лейбористах, новое министерство позже было включено правительством Тони Блэра в Департамент культуры, СМИ и спорта (название, само по себе говорящее о многом). Экуменическая подоплека здесь имеет большое значение: культурное наследие не являлось проектом одной политической партии. Прошлым не злоупотребляли и не эксплуатировали, его санировали и придали счастливый облик.

Барнсли, расположенный в самом сердце закрытого угольного бассейна Южного Йоркшира, был показательным примером. Когда-то важный центр горнодобывающей промышленности, Барнсли в эпоху после Тэтчер преобразился до неузнаваемости. Центр города уничтожили, жилое ядро разрушили и заменили безвкусными торговыми центрами, заключенными в бетонные парковки. Все, что осталось, – ратуша и несколько соседних зданий, – архитектурные реликвии городской славы Барнсли XIX века, к которым посетителей направляли стилизованные под «старину» указатели. Тем временем книжные киоски на местном рынке теперь специализировались на продаже ностальгии местным жителям (Барнсли не входил ни в один из установленных туристических маршрутов) – фотографии и гравюры в сепии и книги с названиями вроде «Золотые годы Барнсли» или «Воспоминания о старом Донкастере» (соседний город): напоминания о мире, совсем недавно утраченном, но уже полузабытом.

В 2001 году в нескольких милях от Барнсли, недалеко от деревни Оргрив, воссоздали «Битву при Оргриве» для трансляции по телевидению. Противостояние в июне 1984 года между бастующими шахтерами и полицией было самым жестоким и отчаянным из столкновений, которые ознаменовали конфликт Маргарет Тэтчер с Национальным союзом шахтеров в том году. С тех пор многие шахтеры сидели без работы – некоторые из них приняли участие (за деньги) в реконструкции, одетые в соответствующую «историческую» одежду. Эта «реконструкция» известных сражений – устоявшееся английское времяпрепровождение. Но то, что с Оргривом обращались как с «наследием», хорошо иллюстрирует ускоренную «историзацию», которая сейчас идет. В конце концов, потребовалось 300 лет, прежде чем англичане соизволили воссоздать битву Гражданской войны при Нейсби в паре часов к югу от ее места; Оргрив был реконструирован для телевидения всего 17 лет спустя.

Барнсли занимал видное место в «Дороге на пирс Уигана», где Джордж Оруэлл незабываемо описал трагедию безработицы в межвоенный период среди промышленного рабочего класса Британии. Семьдесят лет