Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Благодаря объединению, иммиграции и приходу федерального правительства Большой Берлин теперь стал по площади в шесть раз больше Парижа – символ относительного положения двух ведущих членов Союза. Германия доминировала в европейской экономике. Она стала крупнейшим торговым партнером большинства государств – членов ЕС. Две трети чистого дохода Союза приходилось только на Федеративную Республику. И хотя они считались ее основными казначеями – или, может быть, именно по этой причине, – немцы оставались одними из самых преданных граждан ЕС. Немецкие государственные деятели периодически предлагали сформировать «ускоренный путь» для государств, приверженных полностью интегрированной федеральной Европе, а затем раз за разом отступали в нескрываемом разочаровании из-за медлительности партнеров.

Если Германия – продолжая вольтеровский образ немного дальше – была страной, которая «знала» Европу лучше всего, то вполне уместно, что в начале XXI века два других бывших имперских государства наиболее настойчиво стремились быть «узнанными» ею. Как и Германия, Россия и Турция когда-то играли имперскую роль в европейских делах. И многие русские и турки разделили неприятную судьбу этнических немецких общин Европы: перемещенные наследники автократической власти, теперь ставшие ненавистным и уязвимым меньшинством в чужих национальных государствах, как обломки, оставшиеся на берегу после отступления имперского прилива. В конце 1990-х годов было подсчитано, что более ста миллионов русских проживали за пределами России в независимых странах Восточной Европы[771].

Но на этом сходство заканчивалось. Постсоветская Россия была скорее евразийской империей, чем европейским государством. Занятая жестокими распрями на Кавказе, она удерживалась на расстоянии от остальной Европы новыми буферными государствами Белоруссией, Украиной и Молдовой, а также собственной все более нелиберальной внутренней политикой. Не было и речи о вступлении России в ЕС: от новых членов, как мы видели, требовалось соответствовать «европейским ценностям» – в отношении верховенства закона, гражданских прав и свобод и институциональной прозрачности, – которые Москва Владимира Путина не спешила признавать, не говоря уже о реализации[772]. В любом случае, российские власти были больше заинтересованы в строительстве трубопроводов и продаже газа в ЕС, чем во вступлении в него. Многие россияне, включая жителей западных городов, инстинктивно не считали себя европейцами: когда они путешествовали на Запад, они говорили (как и англичане) о «поездке в Европу».

Тем не менее Россия являлась «фактической» европейской державой в течение 300 лет, и это наследие сохранилось. Латвийские банки стали объектом захватов со стороны российских бизнесменов. Литовский президент Роландас Паксас был вынужден уйти со своего поста в 2003 году по подозрению в тесных связях с русской мафией. Москва сохранила балтийский анклав вокруг Калининграда и продолжала требовать беспрепятственного транзита (через Литву) для российских грузовых и военных перевозок, а также безвизового режима для российских граждан, посещающих ЕС. Отмытые деньги от деловых операций российских олигархов направлялись через рынок недвижимости в Лондоне и на Французской Ривьере.

Таким образом, в краткосрочной перспективе Россия была, безусловно, неудобным соседом на внешней границе Европы. Но она не представляла угрозы. Российские военные занимались другими делами и в любом случае находились в полуразрушенном состоянии. Здоровье населения России вызывало серьезную озабоченность – продолжительность жизни мужчин в особенности стремительно падала, а международные агентства уже некоторое время предупреждали, что страна пережила возрождение туберкулеза и находится на грани эпидемии СПИДа, – но это было в первую очередь источником беспокойства для самих россиян. В ближайшем будущем Россия решительно погрузилась в собственные заботы.

В долгосрочной перспективе простой факт близости России, ее огромные размеры и непревзойденные запасы ископаемого топлива неизбежно должны были сказаться на будущем бедного энергоресурсами европейского региона. Уже в 2004 году половина природного газа и 95 % нефти Польши поступали из России. Но в то же время российские власти и отдельные россияне искали от Европы «уважения». Москва хотела быть более тесно вовлеченной в процесс принятия внутриевропейских решений, будь то в дела НАТО, в администрирование балканских договоренностей или в торговые соглашения (как двусторонние, так и через Всемирную торговую организацию): не потому, что решения, принятые в отсутствие России, обязательно навредят ее интересам, а из принципа.

Европейская история, как казалось многим наблюдателям, прошла полный круг. Как в XVIII веке, так и в XXI веке: Россия была и в Европе, и вне ее, «европейской нацией» Монтескье и «скифской пустыней» Гиббона. Для русских европейский Запад оставался тем, чем он являлся на протяжении столетий, противоречивым объектом притяжения и отвращения, восхищения и негодования. Правители и народ России оставались заметно чувствительными к внешнему мнению, проявляя при этом глубокую подозрительность ко всей иностранной критике или вмешательству. История и география оставили европейцам соседа, которого они не могли ни игнорировать, ни умиротворить.

То же самое когда-то можно было сказать и о Турции. Почти 700 лет турки-османы были «другими» в Европе, вытеснив арабов, которые занимали эту роль предыдущую половину тысячелетия. На протяжении многих столетий «Европа» начиналась там, где заканчивались турецкие владения (именно поэтому Чоран был так подавлен, вспоминая долгие годы пребывания Румынии под властью Османской империи); и было обычным делом говорить о том, что христианская Европа периодически «спасалась» – будь то у ворот Вены или Будапешта, или в битве при Лепанто в 1571 году – от челюстей турецкого ислама. С середины XVIII века, когда Османская Турция скатывалась в упадок, «Восточный вопрос» – как справиться с распадом Османской империи и что делать с территориями, теперь выходящими из-под многовекового турецкого правления – являлся самой насущной проблемой, с которой сталкивались европейские дипломаты.

Поражение Турции в Первой мировой войне, свержение османов и их замена на демонстративно светское, модернизирующееся государство Кемаля Ататюрка сняли Восточный вопрос с европейской повестки дня. Теперь управляемые из Анкары, турки имели достаточно собственных проблем, и хотя их удаление с Балкан и арабского Ближнего Востока оставило за собой запутанную сеть конфликтов и решений с важными долгосрочными последствиями для Европы и мира, сами турки больше не являлись частью проблемы. Если бы не стратегическое расположение Турции поперек морского пути Советского Союза в Средиземное море, страна могла бы полностью исчезнуть из западного сознания.

Вместо этого Анкара стала на время холодной войны сговорчивым участником западного альянса, предоставив НАТО довольно значительный контингент солдат. Американские ракеты и базы были размещены в Турции как часть санитарного кордона, окружавшего советские границы от Балтики до Тихого океана, и западные правительства не только предоставляли Турции обильные суммы в качестве помощи, но и благосклонно и некритично смотрели на ее нестабильные диктаторские режимы – часто являвшиеся результатом военных переворотов – и их безудержное нарушение прав меньшинств (особенно курдов на дальнем востоке страны, 1/5 от общей численности населения). Тем временем множество турецких «гастарбайтеров», как и остальное избыточное сельское население Средиземноморского бассейна, мигрировали в Германию и другие западноевропейские страны в поисках работы.

Но османское наследие вернулось, чтобы преследовать новую Европу. С окончанием холодной войны особое местоположение Турции приобрело иное значение. Страна