Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Идентификация с «Европой» не была связана с общим прошлым, теперь окончательно и бесповоротно разрушенным. Она была связана с утверждением претензии на общее будущее, какой бы шаткой и безнадежной она ни выглядела.

Страх остаться вне Европы не ограничивался внешним периметром территории. С точки зрения румыноязычных молдаван, их западные соседи в самой Румынии были благословлены историей. В отличие от Молдовы, они рассматривались Западом как законные, хотя и неэффективные, претенденты на членство в ЕС и, таким образом, были уверены в своем подлинно европейском будущем. Но если смотреть из Бухареста, картина меняется: сама Румыния рискует остаться «снаружи». В 1989 году, когда соратники Николае Чаушеску наконец начали отворачиваться от него, то написали письмо, в котором обвинили «кондуктора» в попытке оторвать их нацию от ее европейских корней: «Румыния была и остается европейской страной… Вы начали менять географию сельских районов, но вы не можете переместить Румынию в Африку». В том же году пожилой румынский драматург Эжен Ионеско описал страну своего рождения как «собирающуюся навсегда покинуть Европу, что означает покинуть историю». Проблема не была новой: в 1972 году Э. М. Чоран, оглядываясь на мрачную историю страны, повторил широко распространенную румынскую неуверенность: «Больше всего меня угнетала карта Османской империи. Глядя на нее, я понимал наше прошлое и все остальное»[761].

Румыны – как и болгары, сербы и другие, имеющие веские основания полагать, что «ядро» Европы видит в них аутсайдеров (когда вообще их видит), – попеременно то обороняются, заявляя о своих исконно европейских чертах (в литературе, архитектуре, топографии и т. д.), то признают безнадежность своего дела и бегут на Запад. После коммунизма оба ответа были представлены. В то время как бывший премьер-министр Румынии Адриан Нэстасе в июле 2001 года описывал читателям Le Monde «добавленную стоимость», которую Румыния приносит Европе, его соотечественники составляли более половины от общего числа иностранцев, задержанных при незаконном пересечении польско-германской границы. В опросе, проведенном в самом начале нового века, 52 % болгар (и подавляющее большинство тех, кому меньше 30 лет) заявили, что, если бы им представилась возможность, они бы эмигрировали из Болгарии – предпочтительно в «Европу».

Это чувство пребывания на периферии чьего-то центра, ощущение себя своего рода второсортным европейцем сегодня в значительной степени ограничивается бывшими коммунистическими странами. Почти все они находятся в зоне малых государств, возникновение которой предвидел Томаш Масарик: от Нордкапа до мыса Матапан на Пелопоннесе. Но так было не всегда. В недавнем прошлом другие окраины континента были по крайней мере такими же периферийными – экономически, лингвистически, культурно. Поэт Эдвин Мюир описал свой переезд в детстве с Оркнейских островов в Глазго в 1901 году как «сто пятьдесят лет, пройденных за два дня пути»; это чувство было бы уместным и полвека спустя. Вплоть до 1980-х годов горы и острова на окраинах Европы – Сицилия, Ирландия, Северная Шотландия, Лапландия – имели больше общего друг с другом и своим собственным прошлым, чем с процветающими столичными регионами центра.

Даже сейчас – и особенно сейчас – нельзя рассчитывать на то, что линии разлома и рубежи будут следовать национальным границам. Совет государств Балтийского моря – показательный пример. Созданный в 1992 году, он включает скандинавских участников (Данию, Финляндию, Норвегию и Швецию), три прибалтийские республики бывшего СССР (Эстонию, Латвию, Литву), Германию, Польшу, Россию[762] (а с 1995 года, вопреки географии, но по настоянию скандинавов, Исландию). Это символическое подтверждение древних торговых связей высоко оценили бывшие ганзейские города, такие как Гамбург или Любек, и еще с большим энтузиазмом восприняли городские власти Таллина и Гданьска, стремящиеся позиционировать себя в центре заново созданного (с западным акцентом) балтийского сообщества и отстраниться от своей континентальной глубинки и недавнего прошлого.

Но в других регионах некоторых стран-участниц, особенно Германии и Польши, Балтика значит немного. Напротив: в последние годы перспектива доходов от иностранного туризма побудила Краков, например, подчеркнуть свою южную ориентацию и продвигать свое прежнее воплощение как столицы Габсбургской «Галиции». Мюнхен и Вена, хотя и конкурируют за трансграничные промышленные инвестиции, тем не менее заново открыли для себя общее «альпийское» наследие, чему способствовало фактическое исчезновение границы, отделяющей Южную Баварию от Зальцбурга и Тироля.

Региональные культурные различия, таким образом, явно имеют значение, хотя экономические различия еще важнее. Австрию и Баварию объединяют не только южногерманский католицизм и альпийские пейзажи: за последние десятилетия они обе трансформировались в высокодоходные экономики сферы услуг, зависящие от технологий, а не от труда, опережая по производительности и процветанию старые промышленные регионы, расположенные севернее. Как и Каталония, итальянские Ломбардия и Эмилия-Романья, французский регион Рона-Альпы и Иль-де-Франс, Южная Германия и Австрия – вместе со Швейцарией, Люксембургом и частями бельгийской Фландрии – составляют общую привилегированную зону европейской экономики.

Хотя абсолютные уровни бедности и экономического неблагополучия по-прежнему оставались самыми высокими в бывшем Восточном блоке, наиболее резкие контрасты теперь ощущались внутри стран, а не между ними. Сицилия и Меццоджорно, как и юг Испании, так же сильно отставали от процветающего севера, как и на протяжении многих десятилетий: к концу 1990-х годов безработица на юге Италии была в три раза выше, чем к северу от Флоренции, а разрыв в ВВП на душу населения между севером и югом был фактически больше, чем в 1950-х годах.

В Великобритании тоже разрыв между богатыми регионами юго-востока и бывшими промышленными районами к северу от них увеличился в последние годы. Лондон, конечно, процветал. Несмотря на отказ от вступления в еврозону, британская столица теперь считалась неоспоримым финансовым центром Европы и отличалась сверкающей, высокотехнологичной энергией, заставлявшей другие европейские города выглядеть безвкусными и несовременными. Переполненный молодыми профессионалами и гораздо более открытый к приливам и отливам космополитических культур и языков, чем другие европейские столицы, Лондон в конце XX века, казалось, вновь обрел блеск «свингующих шестидесятых», удачно воплощенный в ребрендинге сторонниками Блэра своей страны как «Крутой Британии».

Но глянец был тонким, как бумага. На раздутом рынке жилья самого перенаселенного мегаполиса Европы водители автобусов, медсестры, уборщики, учителя, полицейские и официанты, обслуживавшие космополитичных новых британцев, больше не могли позволить себе жить рядом с ними и были вынуждены искать жилье все дальше и дальше, добираясь на работу как могли по самым загруженным дорогам Европы или же по дорогой и ветхой железнодорожной сети страны. За пределами внешних границ Большого Лондона, теперь простирающего свои щупальца вглубь сельского юго-востока, возник региональный контраст, беспрецедентный в недавней английской истории.

В конце XX века из десяти административных регионов Англии только три (Лондон, Юго-Восток и Восточная Англия) достигли или превысили средний национальный уровень благосостояния на душу населения. Остальная часть страны была беднее, иногда намного беднее. Северо-Восток Англии, некогда сердце судоходства и горнодобывающей промышленности страны, имел валовой внутренний продукт на душу населения всего в 60 % от лондонского. После Греции, Португалии, сельской Испании, юга Италии и бывших коммунистических земель Германии, Великобритания в 2000 году