Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

была крупнейшим бенефициаром структурных фондов Европейского союза; это позволяет говорить о том, что отдельные районы Великобритании были одними из самых бедных регионов ЕС. Скромные общие показатели безработицы в стране, широко разрекламированный источник гордости как для тэтчеристов, так и для блэристов, искажались непропорциональным размером процветающей столицы: безработица на севере Англии оставалась гораздо ближе к худшему показателю в материковой части Европы.

Выраженные региональные различия в богатстве и бедности в Великобритании усугублялись непродуманной государственной политикой, но они также стали предсказуемым следствием конца индустриальной эпохи. В этом смысле они выглядели, так сказать, органическими. Однако в Германии сопоставимые различия были прямым, хотя и непреднамеренным следствием политического решения. Поглощение восточных земель в состав единой Германии обошлось Федеративной Республике в более чем тысячу миллиардов евро в виде трансфертов и субсидий в период с 1991 по 2004 год. Но восточные регионы не только не догнали Запад, но и к концу 90-х начали еще больше отставать.

У частных немецких фирм не было стимула обосновываться на востоке страны – в Саксонии или Мекленбурге, – когда они могли найти лучших рабочих за более низкую заработную плату (а также более качественную транспортную инфраструктуру и местные услуги) в Словакии или Польше. Стареющее население, плохое образование, низкая покупательная способность, отток квалифицированных рабочих на запад и укоренившаяся враждебность к иностранцам со стороны тех, кто остался, означали, что Восточная Германия была явно непривлекательна для внешних инвесторов, у которых теперь имелось много других вариантов. В 2004 году безработица в бывшей Западной Германии составляла 8,5 %; на востоке она превысила 19 %. В сентябре того же года неонацистская Национал-демократическая партия получила 9 % голосов и провела 12 депутатов в парламент Саксонии[763].

Пропасть взаимного негодования, разделяющая «весси» и «осси» в Германии, касалась не только работы и безработицы или богатства и бедности, хотя с восточной точки зрения это был ее самый очевидный и болезненный симптом. Немцы, как и все остальные в новой Европе, оказывались все сильнее разделены новым набором различий, которые шли вразрез с традиционными географическими или экономическими контрастами. С одной стороны стояла утонченная элита европейцев: мужчины и женщины, как правило, молодые, много путешествовавшие и хорошо образованные, которые могли учиться в двух или даже трех разных университетах по всему континенту. Квалификация и профессиональные навыки позволяли им находить работу в любой точке Европейского союза: от Копенгагена до Дублина, от Барселоны до Франкфурта. Высокие доходы, низкие цены на авиабилеты, открытые границы и интегрированная железнодорожная сеть (см. ниже) способствовали легкой и частой мобильности. В целях потребления, досуга и развлечений, а также трудоустройства этот новый класс европейцев с уверенностью и легкостью путешествовал по всей Европе, общаясь, как средневековые клерки, странствующие между Болоньей, Саламанкой и Оксфордом, на космополитическом lingua franca: тогда на латыни, теперь на английском.

По другую сторону пропасти находились те – все еще подавляющее большинство, – кто не мог быть частью этого смелого нового Сообщества или же (пока?) не решил присоединиться: миллионы европейцев, которых отсутствие навыков, образования, подготовки, возможностей или средств держало прочно укорененными на своих местах. Эти мужчины и женщины, «деревенские жители» в новом средневековом мире Европы, не могли так легко извлечь выгоду из единого европейского рынка товаров, услуг и рабочей силы. Вместо этого они оставались привязанными к своей стране или своему местному сообществу, сдерживаемые незнанием далеких возможностей и иностранных языков и часто гораздо более враждебно настроенные к «Европе», чем их космополитичные сограждане.

Было два заметных исключения из этого нового международного классового различия, которое начинало размывать старые национальные контрасты. Для подрабатывающих ремесленников и рабочих из Восточной Европы новые возможности в Лондоне, Гамбурге или Барселоне органично сочетались с более старыми устоявшимися традициями трудовой миграции и сезонной работы за рубежом. Всегда были люди (в основном мужчины), которые отправлялись в дальние страны в поисках заработка: не знавшие иностранных языков, терпящие враждебное подозрение хозяев и в любом случае намеревавшиеся вернуться домой с тщательно сэкономленными заработками. В этом не было ничего уникально европейского, и словацкие маляры – как и турецкие автомеханики или сенегальские торговцы до них – вряд ли могли обедать в Брюсселе, отдыхать в Италии или ходить по магазинам в Лондоне. Тем не менее их образ жизни теперь тоже был отчетливо европейским.

Вторым исключением стали британцы – или, скорее, печально известные евроскептики-англичане. Выброшенные за границу метеорологическими недостатками родного неба и бюджетными авиалиниями, появившимися после Тэтчер и предлагавшими переправить их в любую точку материковой части Европы (порой дешевле, чем стоил обед в пабе), новое поколение британцев, не более образованное, чем их родители, тем не менее вошло в XXI век как одни из самых активно путешествующих европейцев, пусть и не совсем космополитичных. Ирония этого сочетания популярного английского презрения и недоверия к институтам и амбициям «Европы» с широко распространенным национальным желанием проводить там свое свободное время и тратить деньги не ускользнула от наблюдателей, которых эта странность озадачивала.

Но британцам, как и ирландцам, не требовалось изучать иностранные языки. Они уже говорили по-английски. В других местах Европы языковая компетентность (как отмечено выше) быстро становилась основным разобщающим признаком в плане идентичности, мерой личного социального положения и коллективной культурной власти. В таких небольших странах, как Дания или Нидерланды, давно считалось, что знание только одного языка, на котором больше почти никто не говорит, – недостаток, который страна уже не может себе позволить. Студенты Амстердамского университета теперь обучались на английском языке, в то время как от самого младшего банковского клерка в провинциальном датском городке ожидалось, что он сможет с уверенностью обработать транзакцию, проведенную на английском языке. Помогало то, что в Дании и Нидерландах, как и во многих небольших европейских странах, студенты и банковские клерки давно уже хотя бы пассивно владели языком, смотря неозвученные англоязычные программы по телевизору.

В Швейцарии, где любой, кто получил среднее образование, часто владел тремя или даже четырьмя местными языками, тем не менее считалось проще и тактичнее прибегать к английскому («ничейному» языку) при общении с кем-то из другой части страны. В Бельгии, где, как мы видели, валлоны или фламандцы редко свободно владели языками друг друга, обе стороны с готовностью прибегали к английскому как к единому средству общения.

В странах, где региональные языки – например, каталонский или баскский – теперь официально преподавались, было не редкостью, когда молодые люди («поколение E» – «Европы», как его обычно называли) добросовестно изучали местный язык, но проводили свободное время – в знак подросткового бунта, социального снобизма и просвещенного эгоизма, – говоря по-английски. Проигравшим становился не язык или диалект меньшинства – у которого в любом случае было скудное местное прошлое и никакого международного будущего, – а национальный язык государства. Поскольку английский был языком по умолчанию, основные