Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

спустя в самом Уигане теперь был не только пирс (Оруэлл, как известно, писал о его отсутствии), но и указатель на близлежащей автомагистрали, призывающий людей посетить его. Рядом с очищенным каналом построили музей «Какими мы были» и «Оруэлл на пирсе Уигана», обычный современный паб, где продавались гамбургеры и чипсы. Ужасающие северные трущобы Оруэлла действительно были стерты – не только с лица земли, но и из местной памяти: «Воспоминания о Уигане 1930–1970», путеводитель, продаваемый в музее, предлагал красивые фотографии в сепии, изображающие скромных продавщиц и причудливые забытые магазинчики. Но о шахтах и рабочих, чье положение привлекло Оруэлла и принесло Уигану его сомнительную славу, там не было ни слова.

Не только Север подвергся обработке в стиле «культурного наследия». В гончарном районе Западного Мидленда в Англии туристов и местных школьников поощряли узнавать, как Джозайя Веджвуд, производитель керамики XVIII века, создавал свои знаменитые изделия. Но они тщетно искали бы свидетельства того, как жили гончары или почему этот регион называли Черной страной (Оруэлл описывал, как даже снег становился черным от изрыгаемого сотнями труб дыма). И таких примеров – когда реальное подменялось желаемым – можно привести сотни.

Так, вполне реальные, существующие британские железные дороги стали признанным национальным позором, но к 2000 году Великобритания имела больше паровых железных дорог и музеев паровых железных дорог, чем вся остальная Европа в целом: 120, из них 91 только в одной Англии. Большинство поездов никуда не ходят, и даже в маршрутах тех, которые ходят, умудряются с удивительной беспечностью переплетать реальность и фантазию: летних посетителей Западного райдинга Йоркшира приглашают прокатиться на паровозике Томасе по линии Кили—Хауорт, чтобы посетить приходской дом Бронте.

Так в современной Англии история и вымысел органично сочетаются. Промышленность, бедность и классовые конфликты были официально забыты и заасфальтированы. Глубокие социальные контрасты отрицаются или сглаживаются. И даже самое недавнее и спорное прошлое доступно только в ностальгической пластиковой репродукции. Это общенациональное цензурирование памяти стало знаковым достижением новой политической элиты страны. Держась за подол миссис Тэтчер, Новые лейбористы успешно расправились с реальным прошлым, и процветающая индустрия «культурного наследия» Англии должным образом заменила его новой версией прошлого.

Способность англичан сажать и ухаживать за Садом забвения, нежно взывая к прошлому и одновременно усиленно отрицая его, уникальна. Во Франции сопоставимая в остальном одержимость национальным наследием – le patrimoine – приняла иную форму. Здесь много десятилетий с увлечением искали и сохраняли достойные объекты и места из национального прошлого. Этот процесс начался с аграрных выставок межвоенного периода, ностальгирующих по потерянному миру до 1914 года, и усилился в результате попыток режима Виши заменить неудобное городское настоящее идеализированным сельским прошлым.

После войны, во времена Четвертой и Пятой республик, государство вкладывало значительные суммы в национальное и региональное сохранение прошлого, накапливая patrimoine culturel («культурное наследие»), задуманное как своего рода осязаемая педагогика: застывшее современное напоминание (вслед за болезненным и бурным столетием) об уникальном прошлом страны. Но к последним десятилетиям века Франция – страна эпохи президентов Миттерана и Ширака – менялась до неузнаваемости. Теперь не преемственность с былой славой – или былой трагедией – привлекала наблюдателей, а скорее разрывы. Прошлое – революционное, крестьянское, языковое, но прежде всего недавнее прошлое, от Виши до Алжира – не давало никаких ориентиров на будущее. Захваченная демографической трансформацией и двумя поколениями социально-географической мобильности, некогда безупречная история Франции, казалось, была готова полностью исчезнуть из национальной памяти.

Тревога по поводу утраты имела два последствия. Одним из них стало расширение круга официального культурного наследия, перечня памятников и артефактов, поддерживаемых и отмеченных государством печатью «наследие». В 1988 году по распоряжению Жака Ланга, министра культуры при Миттеране, список официально защищаемых объектов культурного наследия Франции, ранее ограниченный реликвиями масштаба ЮНЕСКО, такими как Пон-дю-Гар около Нима или крепостные валы Филиппа Смелого в Эг-Морте, значительно расширили.

Подход Ланга и его преемников хорошо отражает тот факт, что среди новых «объектов наследия» Франции оказался разрушающийся фасад «Отель дю Нор» на набережной Жемап в Париже: откровенно ностальгическая дань уважения классическому фильму Марселя Карне 1938 года «Набережная туманов». Но Карне снимал этот фильм полностью в студии. Поэтому сохранение здания (или фасада), которое даже не появлялось в фильме, можно было бы рассматривать – в зависимости от вкуса – либо как тонкое французское упражнение в постмодернистской иронии, либо как симптом неизбежно фальшивой природы любой памяти, подвергаемой подобного рода официальной таксидермии.

Отличительный вклад Миттерана в национальное культурное наследие заключался не столько в его сохранении или классификации, сколько в его производстве в режиме реального времени. Ни один французский правитель со времен Людовика XIV не отмечал свое правление таким обилием зданий и церемоний. Четырнадцать лет президентства Миттерана отличались не только постоянным увеличением числа музеев, мемориалов, торжественных инаугураций, захоронений и перезахоронений, но и титаническими усилиями по обеспечению собственного места президента в национальном наследии: от ужасающей Большой арки в Ла-Дефанс на западе Парижа, через изящную Пирамиду в Лувре и агрессивно-модернистского здания Оперного театра у Бастилии до спорной новой Национальной библиотеки на южном берегу Сены.

В то же время, когда Миттеран занимался лапидарным монументализмом, буквально вписывая себя в физическую память нации, грызущее чувство того, что страна теряет связь с корнями, побудило известного парижского историка Пьера Нора выступить в роли главного редактора издания Les Lieux de mémoire («Места памяти»), 5600-страничную коллективную работу в трех томах, разбитых на семь частей. Опубликованная в 1984–1992 годах, она стремилась выявить и объяснить объекты, принадлежавшие некогда общей французской памяти: имена и концепции, места и людей, проекты и символы, которые являются – или были – Францией, от соборов до гастрономии, от почвы до языка, от городского планирования до карты Франции в умах французов.

Ничего подобного никогда не создавалось ни для какой другой нации, и это было бы даже трудно себе представить. Ибо «Места памяти» Нора отражает как поразительную уверенность в существовании французской коллективной идентичности – неоспоримое предположение, что 800 лет национальной истории оставили Франции уникальность и общее наследие, которые поддаются такому мнемоническому представлению, – так и тревожное чувство (редактор ясно выражает его во введении), что эти обыденные коллективные символы общего прошлого вот-вот будут утеряны навсегда.

Это ностальгия как страх – страх того, что однажды (и довольно скоро) коричневые информационные щиты вдоль великолепно спроектированных, безупречно вписанных в ландшафт автострад Франции перестанут иметь хоть какой-то смысл для самих французов. Какой смысл указывать (сначала пиктограммой, потом названием), что неподалеку находится собор в Реймсе, амфитеатр в Ниме, виноградники Кло-де-Вужо, горы Сент-Виктуар или поля битвы при Вердене, – если эти места ничего не значат? Что останется от Франции, если случайный путешественник, прочитавший эти названия, потеряет связь с воспоминаниями, которые они призваны вызывать, и чувствами, которые