Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Индустрия культурного наследия в Англии предполагает одержимость теми вещами, которых на самом деле не существовало, – проще говоря, культивирование подлинной ностальгии по фальшивому прошлому. Напротив, французское очарование своим духовным наследием имеет определенную культурную аутентичность. «Франция» всегда представляла себя аллегорически: свидетельства тому различные изображения и воплощения «Марианны»[779], Республики. Становится вполне понятно, что сожаление об истоках утраченной «французскости» сосредотачивалось на формальном наборе символов, физических и интеллектуальных. Они «суть» Франция. Если они не на своем месте или больше не общие, Франция не может быть собой – в том смысле, который имел в виду Шарль де Голль, когда заявлял, что «Франция не может быть Францией без славы».

Эти предположения разделяли политики, интеллектуалы и люди всех политических убеждений – вот почему проект Les Lieux de mémoire был таким успешным, заключая в себе для десятков тысяч читателей мимолетную французскость, уже ускользающую от них в повседневной жизни. И поэтому очень показательно, что в то время как христианство – христианские идеи, христианские здания, практики и символы – занимает видное место в томах Нора, там есть только одна краткая глава о «евреях» – в основном как об объектах ассимиляции, исключения или преследования – и вообще нет ничего о «мусульманах».

Это не было оплошностью. Во французском «дворце памяти» не было уголка для ислама, и создание его задним числом противоречило бы цели задумки. Но тем не менее это умолчание иллюстрировало трудности, с которыми Франция, как и ее соседи, рисковала столкнуться при размещении миллионов «новых европейцев» в своей среде. Из 105 членов Европейского конвента, привлеченных к делу создания конституции Европы, ни один не имел неевропейского происхождения. Как и остальная часть политической элиты континента, от Португалии до Польши, они представляли прежде всего белую христианскую Европу.

Или, точнее, бывшую христианскую Европу. Хотя разновидностей христианства в Европе оставалось много – от украинских униатов до валлийских методистов, от закарпатских греко-католиков до норвежских лютеран, – число христиан, которые действительно исповедовали свою веру, продолжало сокращаться. В Испании, которая в конце XX века все еще могла похвастаться 900 обителями и монастырями – 60 % от их общего числа в мире, – активное исповедание сокращалось как слишком тесно связанное с изоляцией, старостью и сельской отсталостью. Во Франции только один взрослый из семи признал, что вообще посещает церковь, и то в среднем только раз в месяц. В Скандинавии и Британии эти цифры были еще ниже. Христианство шло на убыль даже в Польше, где граждане становились все более глухими к моральным увещеваниям некогда могущественной католической иерархии. К концу века более половины поляков (и гораздо большее большинство тех, кому было меньше 30) выступали за легализацию абортов.

Ислам, напротив, расширял свою привлекательность – особенно среди молодежи, для которой он все больше служил источником общественной идентичности и коллективной гордости в странах, где граждане арабского, турецкого или африканского происхождения по-прежнему широко рассматривались как «иностранцы». В то время как их родители, бабушки и дедушки прилагали все усилия, чтобы интегрироваться и ассимилироваться, молодые мужчины и женщины в Антверпене, Марселе или Лестере теперь громогласно идентифицировали себя как со своей родной землей – Бельгией, Францией или Великобританией, – так и с религией и землей своих предков. Девочки в особенности часто стали носить традиционную одежду и религиозные символы – иногда под давлением семьи, но часто в знак протеста против компромиссов старшего поколения.

Реакция государственных органов, как мы видели, несколько различалась в зависимости от местных традиций и обстоятельств: только французское Национальное собрание в праведном порыве светского республиканизма решило голосованием 494 – 36 запретить ношение всех религиозных символов в государственных школах. Но этот шаг, сделанный в феврале 2004 года и направленный против ношения хиджаба – головного убора правоверных мусульманок, – следует понимать в более широком и тревожном контексте. Расовые предрассудки во многих местах были обращены крайне правыми в политические выгоды, и антисемитизм в Европе набирал силу впервые за более чем 40 лет.

Если смотреть с другого берега Атлантики, где антисемитизм во Франции, Бельгии или Германии стал основной темой выступлений еврофобных политиков и неоконсервативных экспертов, то последние сразу же определяли его как признак возвращения к темному прошлому. Влиятельный обозреватель Джордж Уилл в своей статье в Washington Post в мае 2002 года зашел так далеко, что описал всплеск антиеврейских настроений в Европе как «вторую – и последнюю? – фазу борьбы за „окончательное решение еврейского вопроса“». Посол США в ЕС Рокуэлл Шнабель заявил на специальном собрании Американского еврейского комитета в Брюсселе, что антисемитизм в Европе «достигает точки, в которой он был в 1930-х годах».

Эта подстрекательская риторика была глубоко ошибочной. Антиеврейские настроения в значительной степени неизвестны в современной Европе – за исключением мусульман и особенно европейцев арабского происхождения, где они стали прямым результатом разрастающегося кризиса на Ближнем Востоке. Арабские телевизионные станции, которые теперь доступны через спутниковое вещание по всей Европе, регулярно транслируют репортажи из Газы и оккупированного Западного берега. Разгневанные увиденным и услышанным, поощряемые в одинаковой степени арабскими и израильскими властями отождествлять Израиль с местными еврейскими соседями, молодые люди (в основном) в пригородах Парижа, Лиона или Страсбурга набросились на своих еврейских соседей: рисовали граффити на зданиях еврейских общин, оскверняли кладбища, бомбили школы и синагоги и в нескольких случаях нападали на еврейских подростков или семьи.

Атаки на евреев и еврейские учреждения, происходящие в первые годы нового века, вызывали беспокойство не из-за масштаба или даже расистского характера, а из-за их неявной межобщинной природы. Это был не старый европейский антисемитизм: для тех, кто был недоволен и искал козлов отпущения, евреи больше не являлись целью. Действительно, они занимали значительно более низкие позиции в «иерархии ненависти». Французский опрос, проведенный в январе 2004 года, показал, что в то время как 10 % респондентов признались в неприязни к евреям, гораздо большее число – 23 % – не любили «североафриканцев». Расово мотивированные нападения на арабов – или, в зависимости от страны, на турок, индийцев, пакистанцев, бангладешцев, сенегальцев и других видимых меньшинств – были гораздо более многочисленными, чем нападения на евреев. В некоторых городах они носили постоянный характер.

Тревожный аспект нового антисемитизма заключался в том, что хотя евреи снова были жертвами, теперь именно арабы (или мусульмане) стали преступниками. Единственным исключением из этого правила, по-видимому, была Германия, где возрождающиеся крайне правые не утруждали себя различием между иммигрантами, евреями и другими «ненемцами». Но Германия, по понятным причинам, – особый случай. В других местах государственные власти больше беспокоились о растущем отчуждении арабских и других мусульманских общин, чем о каком-либо предполагаемом возрождении фашизма. Они, вероятно, были правы.

В отличие от Соединенных Штатов, которые продолжали относиться к «исламу» и мусульманам как к далекому вызову, чуждому и враждебному, с которым лучше всего справляться путем