Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

числе, все чаще, для каждой женщины), чего нельзя сказать о профессиональных командных видах спорта, в которые играли, например, в Северной Америке. Короче говоря, футбол был очень европейским видом игры.

Как объект европейского общественного внимания, футбол, как иногда утверждалось, теперь заменял не только войну, но и политику. Он, безусловно, занимал гораздо больше места в газетах, и политики повсюду старательно отдавали дань уважения спортивным героям и демонстрировали должное знакомство с их достижениями. Но политика в Европе уже утратила свое собственное конкурентное преимущество: исчезновение старых основных нарративов (социализм против капитализма, пролетарии против владельцев, империалисты против революционеров) не означало, что отдельные вопросы государственной политики больше не мобилизовали или не разделяли общественное мнение. Но оно действительно усложнило описание политического выбора и лояльности в традиционных партийных терминах.

Старые политические крайности – крайне левые, крайне правые – теперь часто объединялись: как правило, в своей оппозиции к иностранцам и общем страхе перед европейской интеграцией. Антикапитализм – несколько неправдоподобно переделанный в антиглобализм, как будто строго национальный капитализм был каким-то другим и менее оскорбительным – привлекал как реакционеров-нативистов, так и радикалов-интернационалистов. Что касается основного политического течения, то старые различия между партиями правоцентристов и левоцентристов в значительной степени испарились. По широкому кругу современных вопросов шведские социал-демократы и французские неоголлисты, например, могли иметь больше общего друг с другом, чем со своими идеологическими предшественниками. Политическая топография Европы кардинально изменилась за предыдущие два десятилетия. Хотя обычно по-прежнему мыслили в терминах «левых» и «правых», стало неясно, что отличает их друг от друга.

Политические партии старого образца стали одной из жертв этих изменений: число их членов сократилось, уровень поддержки в опросах упал, как мы уже видели. Другой жертвой стал почти столь же почтенный европейский институт – публичная интеллигенция. Предыдущий fin-de-siècle стал свидетелем первого расцвета политически ангажированных интеллектуалов – в Вене, Берлине, Будапеште, но прежде всего в Париже: таких людей, как Теодор Герцль, Карл Краус или Леон Блюм. Столетие спустя их потенциальные преемники на европейской сцене если не полностью отсутствовали, то все больше маргинализировались.

Причины упадка континентальных интеллектуалов были разными (этот вид всегда был редок в Британии, где отдельные яркие личности встречались как побочный продукт изгнания, например, Артур Кестлер или Исайя Берлин). В Центральной и Восточной Европе вопросы, которые когда-то мобилизовали политическую интеллигенцию – марксизм, тоталитаризм, права человека или экономика переходного периода, – теперь вызывали скучающую и безразличную реакцию у молодых поколений. Стареющие моралисты, такие как Гавел, или бывшие политические герои, такие как Михник, были безвозвратно связаны с прошлым, которое мало кто хотел пересматривать. То, что Чеслав Милош однажды описал как «раздражение восточноевропейских интеллектуалов» на американскую одержимость чисто материальными продуктами, теперь все больше направлялось на собственных сограждан.

В Западной Европе функция интеллектуала как наставника не исчезла совсем – читатели немецкой или французской качественной прессы все еще становились объектами насмешливых политических проповедей Гюнтера Грасса или Режиса Дебре, – но она потеряла объект своих рассуждений. Имелось много частных грехов, против которых могли выступать публичные моралисты, но не существовало общей цели или идеала, во имя которого получилось бы мобилизовать последователей. Фашизм, коммунизм и война ушли в прошлое вместе с цензурой и смертной казнью. ****** ************** ***** ******** ***** ************ ************** ******** ******** ********* *************[786]. Грабительские повадки неограниченного капиталистического рынка, будь то глобального или локального, продолжали оставаться мишенью интеллектуалов повсюду, но в отсутствие уверенного в себе антикапиталистического контрпроекта это был спор, больше подходящий для аналитических центров, чем для философов.

Единственной оставшейся ареной, на которой европейские интеллектуалы все еще могли сочетать моральную серьезность с универсальными политическими заповедями, оставалась сфера иностранных дел, свободная от грязных компромиссов внутренней политики, на которой вопросы правильного и неправильного, жизни и смерти все еще были очень актуальны. Во время югославских войн интеллектуалы из Западной и Восточной Европы решительно взялись за оружие. Некоторые, как Ален Финкелькраут в Париже, целиком отождествляли себя с хорватским делом. Некоторые – особенно во Франции и Австрии – осуждали западное вмешательство как нарушение сербской независимости, возглавляемое американцами и основанное (как они утверждали) на преувеличенных или даже фальсифицированных сообщениях о несуществующих преступлениях. Большинство настаивали на интервенции в Боснию или Косово, основываясь на общих принципах, расширяя правовые аргументы, впервые выдвинутые 20 лет назад, и подчеркивая геноцидальную практику сербских вооруженных сил.

Но даже Югославия, при всей неотложности этого вопроса, не смогла вернуть интеллигенцию в центр общественной жизни. Бернара-Анри Леви в Париже могли пригласить в Елисейский дворец для консультаций с президентом, подобно тому, как Тони Блэр время от времени лично встречался с любимыми британскими журналистами и другими литературными «придворными». Но эти тщательно спланированные упражнения по созданию политического имиджа не оказали никакого влияния на политику: ни Франция, ни Великобритания, ни кто-либо из их союзников не меняли свои расчеты под давлением интеллектуалов. А сами публичные интеллектуалы уже не играли свою прежнюю решающую роль в мобилизации общественного мнения, как стало ясно в ходе Атлантического раскола 2003 года.

Европейская общественность (в отличие от некоторых европейских государственных деятелей) была в подавляющем большинстве против как американского вторжения в Ирак, так и более широких тенденций внешней политики США при президенте Джордже Буше-младшем. Но излияния тревоги и гнева, порожденные этой оппозицией, хотя их и разделяли и озвучивали многие европейские интеллектуалы, не зависели от последних ни в плане выражения, ни в плане организации. Некоторые французские писатели – Леви, опять же, или Паскаль Брюкнер – отказались осуждать Вашингтон, отчасти из-за страха показаться нерефлексивно антиамериканскими, отчасти из сочувствия к его позиции против «радикального ислама». Они остались практически неуслышанными.

Некогда влиятельные фигуры, такие как Михник и Глюксман, призывали своих читателей поддержать политику Вашингтона в отношении Ирака, утверждая, исходя из собственных ранних работ о коммунизме, что политика «либерального интервенционизма» в защиту прав человека повсюду была оправдана общими принципами, и Америка теперь, как и прежде, находилась в авангарде борьбы против политического зла и морального релятивизма. Убедив себя таким образом в том, что американский президент проводит свою внешнюю политику согласно их соображениям, они затем искренне удивились, обнаружив себя изолированными и проигнорированными собственной традиционной аудиторией.

Но нерелевантность Михника или Глюксмана не имела ничего общего с их конкретными мнениями. Та же судьба ждала интеллектуалов, выбравших противоположный курс. 31 мая 2003 года Юрген Хабермас и Жак Деррида – два самых известных европейских писателя/философа/интеллектуала – опубликовали во Frankfurter Allgemeine Zeitung статью под названием «Unsere Erneuerung. Nach dem Krieg: Die Wiedergeburt Europas» («Наше обновление. После войны: Возрождение Европы»), в которой утверждали, что новый и опасный путь Америки являлся срочным сигналом пробуждения для Европы: поводом для европейцев переосмыслить свою общую идентичность, опираться на общие ценности Просвещения и формировать особую