Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

тенденций внутри партии. Таким образом, в пост-тэтчеровской среде Блэр мог казаться правдоподобно прогрессивным и «европейским», просто говоря позитивные вещи о желательности хорошо распределенных государственных услуг. Между тем его широко разрекламированное восхищение частным сектором и благоприятной для бизнеса экономической средой, которую его политика стремилась поддерживать, прочно поместило его в «американский» лагерь. Он тепло говорил о включении Великобритании в европейское сообщество, но тем не менее настаивал на том, чтобы его страна была освобождена от социальных статей европейского законодательства и фискальной гармонизации, подразумеваемой «единым рынком» Евросоюза.

«Третий путь» был представлен одновременно как прагматичное решение экономических и социальных дилемм и как значительный концептуальный прорыв после десятилетий теоретического застоя. Его континентальные поклонники, не обращая внимания на прерванные «третьи пути» в их собственном национальном прошлом – в частности, популярный фашистский «третий путь» 1930-х годов, – были готовы подписаться. При Жаке Делоре (1985–1995) Европейская комиссия казалась немного озабоченной разработкой и навязыванием норм и правил – заменой «Европы» на утраченное наследие бюрократического социализма в фабианском стиле. Брюссель, похоже, тоже нуждался в «Третьем пути»: воодушевляющей истории, которая могла бы поместить Союз между институциональной невидимостью и излишествами регулирования[795].

Новая политика Блэра ненадолго пережила катастрофическое решение втянуть свою страну и репутацию во вторжение в Ирак в 2003 году. Этот шаг лишь напомнил иностранным наблюдателям, что «Третий путь» Новых лейбористов неразрывно связан с нежеланием Великобритании выбирать между Европой и Соединенными Штатами. И свидетельства того, что Великобритания, как и США, переживает резкий рост числа бедных – в отличие от остальной части ЕС, где бедность росла скромно, если росла вообще, – серьезно снизили привлекательность британской модели. Но «Третий путь» всегда имел короткий срок годности. Само его название подразумевало наличие двух крайностей – ультрарыночного капитализма и государственного социализма, – обе из которых больше не существовали (а первая вообще всегда являлась плодом доктринальных фантазий). Потребность в драматическом теоретическом (или риторическом) прорыве прошла.

Поэтому приватизация в начале 1980-х годов была спорной, вызвав широкое обсуждение масштаба и легитимности государственного сектора и поставив под вопрос достижимость социал-демократических целей и моральную правомерность мотива прибыли при предоставлении общественных благ. Однако к 2004 году приватизация стала строго прагматичным делом. В Восточной Европе она являлась необходимым условием для членства в ЕС, в соответствии с ограничениями Брюсселя, направленными против искажающих рынок государственных субсидий. Во Франции или Италии продажа государственных активов теперь осуществлялась как краткосрочный бухгалтерский прием для снижения годового дефицита и чтобы оставаться в рамках правил еврозоны.

Даже собственные проекты «Третьего пути» Тони Блэра – например, полуприватизация лондонского метрополитена или введение «конкуренции» в больничные услуги – начались как расчеты экономической эффективности с побочными выгодами для национального бюджета. В той степени, в какой они были связаны с аргументами социального принципа, их восприняли как неубедительную и запоздалую идею. И привлекательность Блэра со временем уменьшалась (как показал резко сократившийся масштаб его третьей электоральной победы в мае 2005 года). Несмотря на сокращение государственных расходов, отказ от Европейской социальной хартии, снижение налогообложения компаний и поощрение внутренних инвестиций всеми видами привилегий, Великобритания оставалась упрямо непродуктивной. Если измерять по уровню производительности, она постоянно отставала от своих «склеротических», связанных регулированием партнеров по ЕС.

Более того, план Новых лейбористов по предотвращению надвигающегося кризиса недофинансирования европейских государственных пенсионных схем – путем передачи обязательств частному сектору – был обречен на провал уже менее чем через десятилетие после его гордого провозглашения. В Великобритании, как и в США, компании, инвестировавшие свои пенсионные фонды в капризный фондовый рынок, имели мало надежд на выполнение долгосрочных обязательств перед сотрудниками, особенно потому, что эти сотрудники – не меньше, чем пенсионеры, зависящие от государственного финансирования, – теперь будут жить намного дольше, чем раньше. Большинство из них, как становилось ясно, никогда не увидят полной корпоративной пенсии… если только государство не будет вынуждено вернуться в пенсионный бизнес, чтобы компенсировать дефицит. «Третий путь» начинал ужасно походить на игру в «Три карты Монте»[796].

В начале XXI века дилемма, с которой столкнулись европейцы, заключалась не в выборе между социализмом или капитализмом, не в противостоянии левых и правых и не в «Третьем пути». Это даже не была «Европа» против «Америки», поскольку такая дилемма теперь легко решалась в умах большинства в пользу Европы. Это был, скорее, вопрос, который история поставила на повестку дня в 1945 году и который тихо, но настойчиво вытеснил или пережил все другие притязания на внимание европейцев. Какое будущее ждало отдельные европейские национальные государства? Было ли у них вообще будущее?

Не могло быть возврата к миру автономного, отдельного национального государства, не имеющего ничего общего со своим соседом, кроме общей границы. Поляки, итальянцы, словенцы, датчане и даже британцы[797] теперь стали европейцами. Также как и миллионы сикхов, бенгальцев, турок, арабов, индийцев, сенегальцев и других. В своей экономической жизни каждый, чья страна была членом Европейского союза – или хотела им быть, – теперь безвозвратно считался европейцем. ЕС был крупнейшим в мире единым рынком, крупнейшим в мире торговцем услугами и уникальным источником власти в отношении государств-членов во всех вопросах экономического регулирования и правовых кодексов.

В мире, где сравнительное преимущество в обеспеченности фиксированными факторами – энергией, полезными ископаемыми, сельскохозяйственными угодьями и даже местоположением – значило меньше, чем политика, способствующая образованию, исследованиям и инвестициям, было очень важно, чтобы Союз проявлял все большую инициативу в этих областях. Так же, как государства всегда играли важную роль в формировании рынков – создавая правила, регулирующие обмен, занятость и движение, – так теперь именно ЕС устанавливал их; благодаря собственной валюте он также осуществлял почти полную монополию на финансовые рынки. Единственной важной экономической деятельностью, оставленной на усмотрение национальной, а не европейской политики, являлись налоговые ставки – и только потому, что на этом настаивала Великобритания.

Но люди живут не на рынках, а в сообществах. За последние несколько сотен лет эти сообщества были сгруппированы, добровольно или (чаще) принудительно, в рамках государств. После событий 1914–1945 годов европейцы повсюду ощущали острую потребность в государстве: политика и социальные программы 1940-х годов отражают эту потребность лучше всего остального. Однако с приходом экономического процветания, социального мира и международной стабильности она медленно испарилась. На ее место пришли подозрения в адрес навязчивой государственной власти и стремление к индивидуальной автономии и устранению ограничений для частной инициативы. Более того, в эпоху сверхдержав судьба Европы, казалось, была в значительной степени вырвана из ее рук. Европейские национальные государства, таким образом, казались все более излишними. Однако с 1990 года – и тем более с 2001 года – эти государства, по-видимому, снова стали иметь довольно большое значение.

Государство раннего Нового времени имело две тесно связанные функции: сбор налогов и ведение войны. Европа – Европейский