Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

000 евреев (в основном иностранцев), депортированных в 1940–1944 годах, выжило менее 3 %. Дальше на восток цифры были еще хуже: из более чем 3 миллионов евреев, проживавших в Польше до войны, были уничтожены 97,5 %. В самой Германии в мае 1945 года из 600 000 евреев страны оставалось всего 21 450 человек.

Тех, кто возвращался, не приветствовали с распростертыми объятиями. После многих лет антисемитской пропаганды местное население повсюду было не только склонно абстрактно обвинять «евреев» в собственных страданиях, но и явно сожалело о возвращении людей, чьи рабочие места, имущество и квартиры они присвоили. В 4-м округе Парижа 19 апреля 1945 года сотни людей вышли на демонстрацию протеста, когда вернувшийся депортированный еврей попытался вернуть себе свою (уже занятую другими людьми) квартиру. Прежде чем демонстрацию разогнали, она почти переросла в беспорядки, толпа кричала La France aux français! («Франция для французов!»). Почтенный французский католический философ Габриэль Марсель, несомненно, не прибег бы к таким выражениям. Но он не смутился, написав несколько месяцев спустя в журнале Témoignage Chrétien о «чрезмерной самонадеянности» евреев и их стремлении «все захватить».

Неудивительно, что будущий министр французского правительства Симона Вейль написала о своем возвращении из Берген-Бельзена: «У нас было чувство, что наши жизни не имеют значения, и еще нас было очень мало». Во Франции (как и в Бельгии) депортированные участники Сопротивления, которые выжили и вернулись, считались героями: спасителями чести своей нации. Но евреи, депортированные не за свою политику, а из-за своей национальности, не могли служить такой полезной цели. В любом случае де Голль (как и Черчилль) был странно слеп к расовой специфике жертв Гитлера, понимая нацизм в контексте прусского милитаризма. В Нюрнберге французский прокурор Франсуа де Ментон чувствовал себя неуютно в отношении самой концепции «преступлений против человечности» – он предпочитал «преступления против мира» – и на протяжении всего процесса ни разу не упоминал депортацию или убийство евреев[800].

Почти три года спустя редакционная статья в Le Monde от 11 января 1948 года, озаглавленная «Выжившие в лагерях смерти», умудрилась трогательно сказать о «280 000 депортированных, 25 000 выживших», ни разу не упомянув слово «еврей». Согласно законодательству, принятому в 1948 году, термин déportés мог применяться только к французским гражданам или жителям, депортированным по политическим причинам или за сопротивление оккупантам. Не делалось никаких различий в отношении лагеря, в который кто-либо был отправлен, или его судьбы по прибытии туда. Так, еврейские дети, которых запирали в поездах и отправляли в Освенцим, чтобы отравить газом, в официальных документах описывались как «политические депортированные». С едкой, хотя и неумышленной иронией эти дети, большинство из которых были сыновьями и дочерями евреев из других стран, которых насильно разлучили со своими родителями французские жандармы, затем были увековечены в документах и на мемориальных досках как «умершие за Францию»[801].

В Бельгии католические партии в первом послевоенном парламенте протестовали против идеи выплаты какой-либо компенсации «евреям, арестованным просто по расовым мотивам» – большинство из которых, как намекали, могли быть торговцами на черном рынке. Действительно, в Бельгии исключение евреев из любых послевоенных льгот пошло еще дальше. Поскольку 95 % депортированных из страны евреев являлись иностранными гражданами или лицами без гражданства, послевоенным законом установили, что выжившие евреи, оказавшиеся в Бельгии после войны – если они не сражались в организованных группах Сопротивления, – не будут иметь права на какую-либо государственную помощь. В октябре 1944 года бельгийские власти автоматически приписали «немецкое» гражданство любому выжившему еврею в Бельгии, который не мог доказать свое бельгийское гражданство. Теоретически это отменило все «расовые» различия военного времени – но это также превратило выживших евреев в фактических представителей вражеского государства, которых можно было интернировать и чье имущество изымалось (и не возвращалось до января 1947 года). Такие постановления еще и позволяли выявить этих евреев с целью их возможного возвращения в Германию, где им больше не угрожали нацистские преследования.

В Нидерландах, где, согласно голландской газете Сопротивления Vrij Nederland, сами нацисты были ошеломлены тем, с какой готовностью местные жители и общественные деятели участвовали в собственном унижении, горстка возвращающихся евреев оказалась решительно нежеланной. Одна из них, Рита Купман, вспоминала, как ее встретили по возвращении: «Довольно многие из вас вернулись. Просто радуйтесь, что вас здесь не было, – как мы страдали от голода!» Действительно, голландцы сильно пострадали во время «голодной зимы» 1944–1945 годов, и многие дома, оставленные депортированными евреями, особенно в Амстердаме, являлись ценным источником древесины и припасов. Но при всем энтузиазме голландских чиновников военного времени в выявлении и задержании евреев страны послевоенные совершенно не чувствовали себя обязанными возмещать евреям какой-либо особый ущерб. Вместо этого они самодовольно отказались различать голландских граждан по расовому или любому другому признаку, и таким образом задним числом оставили потерянных евреев страны в анонимности и невидимости. В 50-е католические премьер-министры Нидерландов даже отказывались внести свой вклад в установку международного памятника в Освенциме, отвергая его как «коммунистическую пропаганду».

В Восточной Европе, конечно, никогда не стоял вопрос о признании еврейских страданий, не говоря уже о компенсации за них. В первые послевоенные годы евреи в этом регионе были озабочены прежде всего тем, чтобы просто остаться в живых. Витольд Кула, поляк нееврейского происхождения, писал в августе 1946 года о поездке на поезде из Лодзи во Вроцлав, где он стал свидетелем антисемитских насмешек над еврейской семьей: «Среднестатистический польский интеллектуал не понимает, что еврей в Польше сегодня не может водить машину, не рискует ехать на поезде, не осмеливается отправить своего ребенка на школьную экскурсию; он опасается ходить в отдаленной местности, предпочитает большие города даже средним и старается не выходить после наступления темноты. Нужно быть героем, чтобы продолжать жить в такой атмосфере после шести лет мучений».

После поражения Германии многие евреи в Восточной Европе следовали своей стратегии выживания военного времени: скрывали свою еврейскую идентичность от коллег, соседей и даже детей, вписывались, как могли, в послевоенный мир и восстанавливали хотя бы видимость нормальной жизни. И не только в Восточной Европе. Во Франции наследие Виши сохранялось, хотя новые законы запрещали открытую антисемитскую риторику, привычную в довоенной общественной жизни. Табу следующего поколения еще не устоялись, и поведение, которое со временем будет осуждаться, все еще было приемлемым. Как и в 30-е, левые не были застрахованы от подобного. В 1948 году коммунистический парламентарий Артур Раметт обратил внимание на некоторых видных еврейских политиков – Леона Блюма, Жюля Моха, Рене Майера, – чтобы противопоставить их парламентариям из собственной партии: «У нас, коммунистов, только французские имена» (утверждение столь же неприличное, сколь и ложное).

В этих обстоятельствах выбор для большинства евреев Европы казался суровым: уехать (в Израиль, когда он появился, или в Америку после того, как ее двери открылись в 1950 году) или же молчать и, насколько это возможно, быть невидимыми. Конечно, многие из них чувствовали непреодолимое желание говорить и свидетельствовать.