Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

По словам Примо Леви, он был движим «абсолютным, патологическим повествовательным зарядом», побуждающим его записать то, что он только что пережил. Но собственная судьба Леви поучительна. Когда в 1946 году он принес «Sequesto è unuomo» («Человек ли это?»), историю своего заключения в Освенциме, ведущему левому итальянскому издателю Эйнауди, ее отвергли с ходу: рассказ Леви о преследованиях и выживании, начинающийся с его депортации как еврея, а не как участника Сопротивления, не соответствовал воодушевляющим итальянским отчетам о национальном антифашистском сопротивлении.

«Sequesto è unuomo» был опубликован небольшим издательством тиражом всего в 2500 экземпляров – большинство из которых остались на складе во Флоренции и были уничтожены сильным наводнением 20 лет спустя. Мемуары Леви опубликовали в Великобритании только в 1959 году, когда было продано всего несколько сотен экземпляров «Человек ли это?» (американское издание под названием «Выживший в Освенциме» начало хорошо продаваться только 20 лет спустя). Gallimard, самое престижное из французских издательств, долгое время отказывалось покупать что-либо у Леви; только после его смерти в 1987 году его работа и ее значимость начали получать признание во Франции. Как и его тематика, Примо Леви оставался неслышимым многие годы: никто не хотел слушать. В 1955 году он заметил, что стало «неделикатным» говорить о лагерях: «Рискуешь быть обвиненным в том, что выставляешь себя жертвой или непристойно жалуешься». Джулиана Тедески, еще одна итальянка, пережившая Освенцим, высказала ту же точку зрения: «Я встречала людей, которые не хотели ничего знать, потому что итальянцы тоже страдали, в конце концов, даже те, кто не попал в лагеря… Они говорили: „Ради бога, это все в прошлом“, и поэтому я долгое время молчала»[802].

Даже в Великобритании Холокост не обсуждался публично. Так же, как для французов типичным концентрационным лагерем был Бухенвальд с его хорошо организованными комитетами коммунистических политических заключенных, так и в послевоенной Британии главным образом нацистского лагеря был не Освенцим, а Берген-Бельзен (освобожденный британскими войсками); и похожие на скелеты выжившие узники, снятые на пленку и показанные в кинохронике в конце войны, обычно не идентифицировались как евреи[803]. В послевоенной Британии евреи также часто предпочитали оставаться в тени и хранить свои воспоминания при себе. Джереми Адлер, сын выживших в лагере, описывая в 1996 году свое английское детство, вспоминал, что, хотя дома не было никаких табу на обсуждение Холокоста, эта тема оставалась запретной везде за его пределами: «Мои друзья могли похвастаться тем, как их отцы сражались с Монти в пустыне. Опыт моего отца был неуместен. До недавнего времени он никому не был нужен. Публичный цикл от замалчивания до одержимости в Британии занял около 50 лет»[804].

Оглядываясь назад, наиболее поразителен всеобщий характер этого пренебрежения. Холокост евреев оказался вычеркнут из памяти не только там, где действительно были причины не думать о нем – например, в Австрии (где проживала всего 1/10 населения довоенной Германии, но которая поставляла половину охранников концлагерей) или в Польше, – но также и в Италии, где большая часть нации не имела причин стыдиться этого, или в Великобритании, где военные годы в остальном вспоминались с гордостью и даже с некоторой ностальгией. Скорое начало холодной войны, конечно, внесло свой вклад[805]. Но были и другие причины. Для большинства европейцев Вторая мировая война шла не из-за евреев (за исключением тех случаев, когда их в ней обвиняли), и любое предположение о том, что еврейские страдания могут претендовать на почетное место, вызывало глубокое возмущение.

Холокост был лишь одной из многих вещей, которые люди хотели забыть: «В жирные годы после войны… европейцы нашли убежище в коллективной амнезии» (Ханс-Магнус Энценсбергер). После компромиссов с фашистскими администраторами и оккупационными силами, сотрудничества с военными структурами и правителями, личных унижений, материальных трудностей и частных трагедий у миллионов европейцев имелись веские причины отворачиваться от недавнего прошлого или же неправильно его вспоминать для лучшего результата. То, что французский историк Анри Руссо позже назовет «синдромом Виши», было отнюдь не уникально для Франции: длящаяся десятилетиями проблема с признанием того, что действительно произошло во время войны, и непреодолимое желание заблокировать память или же переделать ее так, чтобы она не разъедала хрупкие связи послевоенного общества.

Каждая оккупированная страна в Европе выработала собственный «синдром Виши». Например, лишения итальянцев военного времени, как дома, так и в лагерях для военнопленных, отвлекали общественное внимание от страданий, которые итальянцы причинили другим, – например, на Балканах или в африканских колониях Италии. Истории, которые голландцы или поляки рассказывали себе о войне, будут поддерживать их национальный образ в течение десятилетий – голландцы, в частности, придавали большое значение образу нации, которая сопротивлялась, изо всех сил стараясь забыть при этом, что 23 000 голландцев добровольно пошли в Ваффен СС: крупнейший контингент из Западной Европы. Даже Норвегии пришлось как-то переварить память о том, что более 20 % офицеров ее армии добровольно присоединились к неонацистскому Nasjonal Samling («Национальному объединению») Видкуна Квислинга до или после апреля 1940 года. Но в то время как освобождение, Сопротивление и депортация – даже героические поражения, такие как Дюнкерк или Варшавское восстание 1944 года – могли сослужить определенную службу в компенсаторном национальном мифотворчестве, то в Холокосте не было ничего «пригодного для использования»[806].

В определенных отношениях именно немцам было на самом деле легче принять и признать масштаб своего преступления. Конечно, не сразу: мы видели, как провалилась «денацификация». Преподавание истории в ранней Федеративной Республике прекращалось на рассказе о кайзеровской империи. За редким исключением в лице такого государственного деятеля, как Курт Шумахер, который еще в июне 1947 года предупредил своих соотечественников, что им лучше научиться «говорить хоть раз о евреях в Германии и во всем мире», немецкие общественные деятели в 40-е и 50-е умудрялись избегать любых ссылок на «окончательное решение». Американский писатель Альфред Казин заметил, что для его студентов в Кельне в 1952 году «война закончилась. О войне не следовало упоминать. Мои студенты не сказали ни слова о войне». Когда западные немцы оглядывались назад, они вспоминали собственные страдания: в опросах, проведенных в конце 1950-х годов, подавляющее большинство определяло послевоенную оккупацию союзников как «худшее время в своей жизни».

Как некоторые наблюдатели уже предсказывали в 1946 году, немцы успешно дистанцировались от Гитлера: избежав и наказания, и моральной ответственности, предложив фюрера миру в качестве козла отпущения. Действительно, то, что сотворил Гитлер, вызывало у немцев сильное негодование – но именно то, что он обрушил на их головы, а не то, что он и немцы сделали другим. Преследование евреев, как казалось многим немцам в эти годы, было не столько величайшим преступлением Гитлера, сколько его величайшей ошибкой: в опросе 1952 года почти 2/5 взрослых в Западной Германии не колеблясь сообщили социологам, что, по их мнению, для Германии «лучше» не иметь евреев на своей территории.

Такому отношению способствовало то, что почти