Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

К концу века 1940–1945 годы стали наиболее тщательно изученным периодом в голландской истории. Но хотя правда о вкладе голландцев в идентификацию, арест, депортацию и смерть своих еврейских сограждан впервые стала достоянием общественности в 60-е, потребовалось много времени, чтобы все ее последствия укоренились в сознании: только в 1995 году правящая глава государства – королева Беатриса – публично признала во время своего визита в Израиль трагедию голландских евреев. Возможно, только в середине 90-х, когда мир увидел, как вооруженные голландские миротворцы ООН спокойно стояли в стороне, позволяя сербским ополченцам окружить и убить семь тысяч мусульман в Сребренице, урок, наконец, оказался воспринят в самих Нидерландах. Наконец-то смогли начаться долго откладывавшиеся национальные дебаты о цене, которую голландцы заплатили за свое наследие порядка, сотрудничества и послушания.

В свою защиту голландцы – как и бельгийцы, норвежцы, итальянцы (после сентября 1943 года) и большая часть оккупированной Восточной Европы – могли утверждать, что каким бы постыдным ни было сотрудничество отдельных бюрократов, полицейских и других с оккупационными властями, инициатива всегда исходила сверху: от немцев. Это не настолько верно, как когда-то считалось, и в некоторых странах – особенно в Словакии или Хорватии (или в Венгрии в последние месяцы войны), где местные марионеточные правительства преследовали собственные преступные проекты, – это было лишь полуправдой. Но в оккупированной Западной Европе, за одним выдающимся исключением, не было ни общепризнанных местных режимов, ни внешне легитимных национальных правительств, осуществляющих власть и, таким образом, полностью отвечающих за свои действия. Немцы не могли бы сделать то, что они сделали в оккупированной Норвегии, Бельгии или Голландии, без сотрудничества с жителями (в одной стране – Дании, – где такого сотрудничества не было, евреи выжили). Но во всех этих случаях именно немцы отдавали приказы.

Исключением, конечно, является Франция. И именно подавленная, давно отрицаемая и по-настоящему неполная память о войне, которую вела Франция, – о режиме Виши и его активной, инициативной роли в нацистских проектах, прежде всего в «окончательном решении» – затмила все послевоенные усилия Европы по примирению со Второй мировой войной и Холокостом. Дело не в том, что Франция вела себя хуже всех. Дело в том, что Франция имела наибольшее значение. До 1989 года Париж – по причинам, обсуждавшимся в этой книге, – по-прежнему был интеллектуальной и культурной столицей Европы: возможно, даже больше, чем когда-либо со времен Второй империи. Франция также имела наибольшее влияние в материковой части Западной Европы благодаря выдающимся достижениям Шарля де Голля в восстановлении позиции страны в структурах международной власти. И именно Франция – французские государственные деятели, французские институты и французские интересы – продвигали вперед, на французских условиях, проект единого континента. Пока Франция не взглянет в лицо своему прошлому, над новой Европой будет висеть тень – тень лжи.

Проблему Виши можно сформулировать просто. Режим маршала Петена был избран в июле 1940 года последним парламентом Третьей французской республики; таким образом, это был единственный военный режим, который мог претендовать на некоторую преемственность, пусть и фиктивную, с довоенными демократическими институтами. По крайней мере, до конца 1942 года подавляющее большинство французов считало режим Виши и его структуры законной властью во Франции. А для немцев режим Виши был невообразимо удобен – он избавил их от необходимости устанавливать дорогостоящий оккупационный режим в такой большой стране, как Франция, одновременно обеспечив их всем необходимым: согласием с поражением, «военными репарациями», сырьем, дешевой рабочей силой… и многим другим.

Ведь режим Виши не просто приспособился и приспособил своих подданных к поражению Франции и управлял страной на благо Германии. При Петене и его премьер-министре Пьере Лавале Франция инициировала собственные коллаборационистские проекты: печально известное введение в 1940 и 1941 годах «еврейских законов» без какого-либо давления со стороны Германии и соглашение, по которому французские власти сами собирали еврейское население страны (начиная с многочисленных проживавших там евреев иностранного происхождения), чтобы выполнить квоты, требуемые нацистскими властями по мере реализации «окончательного решения». В результате этого успешного утверждения французской административной автономии большинство депортированных из Франции евреев даже не видели иностранной униформы, пока их не передавали немцам для отправки в Освенцим с железнодорожных платформ в Дранси (к северу от Парижа). До этой стадии всем занимались французы.

После Освобождения, несмотря на все поношения, обрушившиеся на Петена и его соратников, вклад его режима в Холокост почти никогда не упоминался, и уж точно не самими послевоенными французскими властями. Французы не только успешно загнали «Виши» в угол национальной памяти, а затем законсервировали его. Они просто не связали режим Виши с Освенцимом. Вишисты предали Францию. Коллаборационисты совершили государственную измену и военные преступления. Но «преступления против человечности» не были частью французского юридического лексикона. Они были делом немцев.

Эта ситуация сохранялась и 20 лет спустя. Когда автор книги изучал французскую историю в Великобритании в конце 1960-х, научная литература о вишистской Франции – какая бы она ни была – почти не уделяла внимания «еврейскому» вопросу. Исследования режима Виши во Франции и других странах сосредотачивались на том, был ли он «фашистским» или «реакционным», и в какой степени он представлял собой преемственность или разрыв с республиканским прошлым страны. Все еще существовала уважаемая школа французских историков, которые утверждали, что «щит» Петена защитил Францию от «полонизации», – как будто Гитлер когда-либо намеревался относиться к своим западным завоеваниям с той же варварской жестокостью, с какой он обрушился на Восток. И любые сомнения в мифе о героическом общенациональном Сопротивлении все еще были под запретом – как в историографии, так и в национальной жизни.

Единственная уступка, которую французские власти в те годы сделали изменившимся настроениям за рубежом, произошла в декабре 1964 года, когда Национальное собрание с опозданием включило категорию «преступлений против человечности» (впервые определенную в Лондонских соглашениях от 8 августа 1945 года) во французское законодательство и объявило их не имеющими срока давности. Но это тоже никак не относилось к режиму Виши. Это стало ответом на «Освенцимский процесс», который тогда проходил во Франкфурте и был призван облегчить любое будущее судебное преследование на французской земле отдельных лиц (будь то немцы или французы) за их прямое участие в истребительных планах нацистов. Насколько чуждым официальному мышлению выглядело повторное открытие вопроса о коллективной ответственности Франции, стало ясно в 1969 году, когда правительство запретило французскому телевидению показывать фильм Марселя Офюльса «Печаль и жалость» (Le Chagrinet la Pitié).

Документальный фильм Офюльса об оккупации во время войны города Клермон-Ферран в центральной Франции был основан на интервью с французскими, британскими и немецкими подданными. В нем почти ничего не говорилось о Холокосте и совсем немного о Виши: его темой стала широко распространенная продажность и повседневный коллаборационизм военных лет: Офюльс заглядывал за самовлюбленную послевоенную историю Сопротивления. Но даже это